Я подумал о бедной Мэриэн, о том, как он ее бросил, о том, как он использовал Холли ради своих прихотей из-за ее большого зада, этих ягодиц размером с пляжный мяч, привлекавших его, как плотский маяк. Я вспомнил Блума из «Улисса», преследовавшего служанку в широкой юбке. Я подумал об Арабелле из «Джуда незаметного», о толстых женщинах из «Дивного нового мира» Хаксли. Почему? Да потому, что я — профессор литературы, в конце концов, и все мои ассоциации должны, обязаны быть литературными. Литература призвана воскрешать в памяти реальность. У меня же, наоборот, реальность напоминает о книгах.
Не отступничество ли это? Все это имеет отношение не ко мне, а к Максу. Но это мои ассоциации, а поскольку я не телепат, то не могу перенести их на Макса. Единственное, что я смог сказать, — это «Щ!», но этого междометия было недостаточно, чтобы вернуть его в состояние откровенности. Толстуха ушла, почту мы забрали. Дни снова стали длиннее. У меня осталось всего две группы, а это делало дни еще длиннее. Я стал больше есть, и это произвело абсолютно предсказуемый эффект. Курсы, которые я теперь преподавал, были такие же, что и в прошлом году, поэтому времени на подготовку к занятиям уходило мало. Я старался хоть немного продвинуться в научной работе. Брак мой все в большей степени становился теоретическим. Мы с Максом кивнули друг другу и разошлись — я в библиотеку, а он продолжать свою частную битву, разрабатывать планы новых завоеваний и героических одиночных восхождений на холм Венеры.
Жизнь университетского ученого — в противоположность жизни нормальных людей — может радикально и весьма причудливо измениться за какую-нибудь неделю. Ну, во-первых, Элейн Добсон нашла мужчину. Учитывая ее интересы — литературу XVIII века и феминизм, — никто в Оксфорде не питал в отношении ее никаких иллюзий. Одно время она всерьез рассматривала кандидатуру Эрика Ласкера, но его единственной и верной любовью был марксизм. Помимо Эрика, единственным холостяком на кафедре был Грег Пинелли, но она решила, что он гей, так как не интересовался ее персоной. Одно время она даже подумывала обо мне, полагаю, из-за недоразумения на вечеринке. Мне действительно нравилась Элейн, но я был женат. Кроме того, меня не привлекают женщины, похожие на меня — книжные и немного близорукие. Мне нужна такая женщина, которая могла бы время от времени вытряхивать меня из рутины академического бытия. Наверное, поэтому я нашел для себя даму противоположного типа.
Элейн нашла Натаниэля.
«Нашла» в данном конкретном случае — самое подходящее слово: через неделю с небольшим после его освобождения она увидела его лежащим почти без сознания в придорожной канаве. Она остановила свою «тойоту» и вышла, на что решится не всякая женщина. (Джина подумала, что Элейн сошла с ума.) Натаниэль мог быть опасен; он мог броситься на нее. Но единственное прегрешение Натаниэля состояло в том, что его вырвало на туфли Элейн. Осознав это, Натаниэль принялся бессвязно извиняться, говоря, что он сегодня не в себе. Более того, он сказал, что купил бы ей новые туфли, но у него куда-то пропал бумажник. (Эрик сказал Элейн, что у Натаниэля никогда в жизни не было даже кошелька.) Действительно, у него пропало все, если не считать грязной одежды и левого ботинка — половины пары обуви, купленной ему Эриком, когда они вышли из тюрьмы. Он смотрел на нее снизу вверх — она все еще стояла на краю канавы — карими умоляющими глазами. Черные, жесткие и курчавые волосы космами свисали на вымазанный грязью лоб, делая Натаниэля похожим на интеллигентное дитя неизвестных родителей. (Франклин, интеллектуальный расист нашей кафедры, вообще утверждал, что Натаниэль — это особь иного биологического вида.) Вообще выглядел он побитым, словно кто-то хорошенько отдубасил его резиновой дубинкой.
Элейн прикусила губу. Она протянула ему руку и помогла выбраться из канавы, едва при этом не свалившись туда. Потом она предложила подвезти его. Когда она узнала, что его некуда подвозить, то отвезла его к себе домой, чтобы вымыть и вычистить. Что произошло дальше, можно лишь гадать, хотя и можно сделать по этому поводу вполне достоверные предположения. В течение недели по Оксфорду разнесся слух, что профессор Добсон взяла квартиранта. Женщины любят исправлять грешников — в этом сказывается сидящий в глубине женской натуры инстинкт Армии спасения. Когда об этом услышал Эрик, он попытался отговорить ее от этой затеи и выставить Натаниэля прочь, но не смог ее ни в чем убедить. «История повторяется дважды, — мрачно процитировал он. — Сначала в виде трагедии, а потом в виде фарса».