Кто это в полдень бредёт по просёлочной дороге? Не Виллем ли Реос? Высоченный мужчина, он одет в серую тройку, полы пиджака у него разлетаются, на груди сквозь большую дыру в рубахе виднеется клин цвета красной глины, ноги обуты в запылённые и залатанные резиновые сапоги. Голова у светловолосого путника схожа с железной гирей, насаженной на нескладное туловище. Она раскачивается в такт неторопливой поступи и тяжестью своею как бы насильно толкает огромное тело. Широкое бледное лицо слегка поворачивается при этом то вправо, то влево. На лице щедро рассыпаны веснушки, крупные, желтовато-ржавые, вроде осиновых листьев под осень. Серые с прищуром глаза похожи на дождевые капли. Они поглядывают из-под ресниц на дорогу, на хлеба, растущие по обеим сторонам просёлка, на волнистую рожь, Путник ступает медленно, будто колени у него подкашиваются, высокие сапоги пылят, и вся фигура, отягчённая большою головой-гирей, сутулится, подавшись вперёд.
Да, конечно, это он — Виллем Реос,плотник из Алакюла, мастер средней руки: ни плох, ни хорош. У него есть дом на земле Тынуского хутора и узкая полоса огорода — две-три борозды засажены картофелем, одна грядка под табаком, другая под капустой. Тут же растут две-три яблоньки и несколько ягодных кустов. Плотник живёт одиноко, но с народом сельским в ладах. Пять лет назад он надумал было жениться, да вышла тут заминка — досталась юная Элл сапожнику Веске. Теперь Элл и думать забыла о плотнике, она живёт с двумя детьми и мужем в домике неподалёку от леса, куда сворачивает просёлочная дорога. Проходя мимо лесной опушки, Реос ускоряет шаги, как будто боится ветхой сапожниковой лачуги с кровлей, крытою дранкой, и вечным дымом из полуразвалившейся трубы. Идёт, бывало, Реос, а детская рука поднимает оконную занавеску, и маленькая, бледная, словно гипсовая, головёнка с любопытством выглядывает из-за цветочных горшков. Нередко на просёлке слышится нескончаемый плач новорождённого.
Эта хибарка сапожника, стоящая близ дороги, всякий раз будит у плотника воспоминания о прошлом. По ночам домишко кажется вросшей в землю исполинской головой с двумя глазищами — тёмными окнами. Но не всегда темны окна в домике у лесной опушки, случается, что и ночью светятся оба глаза. Потом кто-то закрывает их — левый, правый. Пять лет наблюдает Реос за этими ночными огнями, сидя у себя в тёмной комнате на верстаке и дымя папиросой, По световым бликам Реос догадывается, что происходит у сапожника: если горит огонь в обоих окнах, стало быть, ещё не кончился вечер, муж работает у себя, а Элл хлопочет в соседней горенке. Гаснет правый глаз — в домике засыпают. Иной раз избушка приоткрывает веки и в поздний час: правое веко — когда сапожник раскуривает трубку, левое — Элл возится с ребёнком.
Порою, как бы в насмешку над теми, кто ехал или шёл по дороге, домик ночью сразу гасил оба глаза,— ступай себе дальше, поздний прохожий, не обращай на меня внимания. Но стоило прохожему сделать несколько шагов и отойти от хибарки, как снова загорались эти огни, словно глаза у змеи-медянки, Они подмигивали Реосу, следили за ним. В их взглядах заключалась какая-то тайна, иначе зачем бы дразнить путника.
