Его войско состояло сплошь из простых ремесленников — сапожников, кожевников и медников, иные из них были вооружены железными брусьями, другие топорами, либо шестами, на которых носят бадьи, либо навозными вилами, либо лопатами, либо мотыгами, либо деревянными кинжалами, либо теслами. Вооруженные получше размахивали старой ржавой алебардой, унизанной, на страх врагам, мотками пряжи. Там и сям можно было увидеть молодца, напялившего на голову изъеденный язвами железный шлем, служивший членам его рода добрых двести лет ночным горшком; у другого вместо доспехов висело спереди и сзади по сковороде, дабы защитить спину и живот, у третьего вместо нагрудника на брюхе болталась пара старых потрескавшихся сапог, служивших ему надежной защитой; четвертый нанизал на свой кушак множество жетонов, воображая, что, попади он в плен, враги примут медяшки за золото, и он купит себе жизнь. Все это были весьма благочестивые ослы и до тупости самонадеянные — они полагали, что им известны помышления господни не хуже, чем богачам; да, они запросто получали свыше откровения; божественные глаголы жужжали у них в ушах — точно пчела, залетевшая в ящик, и ежечасно долетали до них вести с небес, из преисподней и из неведомых земель. Ежели кто-нибудь навлекал на себя их неудовольствие, они обрекали его на вечное осуждение ex tempore[428]. Они хвалились, что между ними и апостолами нет ни на грош разницы: они, мол, такие же бедняки, такие же простые работники и так же вдохновлены свыше, — а господь не взирает на лица. Можно было, правда, усмотреть небольшую разницу между ними и апостолами: святой Петр носил меч,[429] а они считали, что обречен адскому огню человек, который ходит с кинжалом. Да, у анабаптистов до того прочно укоренилось это убеждение, что теперь, когда они вышли на бой, ни у кого из них не было клинка, даже ножа для чистки лука (так они боялись навлечь на себя погибель). Ни один человек, кроме судьи, не вправе, говорили они, обнажить меч; и в самом деле (чуть было не позабыл), Джон Лейден, их судья, носил на боку некое подобие ржавой шпаги, выступая эдаким молодцом. Да, теперь вспоминаю, — то была всего лишь рапира, и он нацепил ее, давая знать, что завладеет рапирами врагов, — он вообще любил изрекать двусмысленные прорицания. Quid plura?[430] Он подготовился к битве; говоря: «подготовился», я не имею в виду, что он построил свою рать в боевом порядке, — тут не было и речи о порядке, но, подобно тому как матросы просмаливают свою одежду, чтобы ее не продувало ветром, большинство этих вояк просмолили свою заплатанную одежду, чтобы ее не пробило копьем, — ведь этак легко себя обезопасить, не потратившись на латы. Но можно было сказать и в другом смысле, что он приготовился к битве, ибо он был готов удариться в бегство, в случае если потерпит поражение.
Тише, тише, там, в притворе, — начинается служба! Перед самым сраженьем Джон Лейден и все его приверженцы падают на колени, они горячо молятся, завывают, увещевая бога даровать им победу, и являют неописуемое рвение; глядя на них, можно подумать, что это самые добродетельные люди на земле.
По сему случаю дозвольте мне сделать небольшое отступление несколько более серьезного свойства, чем заслуживала бы эта история или чем можно было бы ожидать от такого новичка в области богословия. Ведь не всякий, кто непрестанно вопиет: «Господи, отвори мне! Господи, отвори мне!» — первым войдет в царство небесное, и не самые ревностные проповедники стяжают наибольшую благодать, и не «все то золото, что блестит». Когда Христос сказал; «Силою берется царство небесное», он имел в виду не бесконечное бормотанье молитв, не нудные, полные рвения, бессмысленные проповеди, но веру, усердие в добрых делах, долготерпение. Алчные невежды жаждут захватить для себя царство небесное, а всех нас, людей просвещенных, отправляют в ад.
Где Петр и Иоанн из третьей главы Деяний обрели немощного хромого,[431] как не у дверей храма, называемых Красными? У прекраснейших дверей нашего храма, у ног проповедников можно увидеть множество немощных калек, немощных в жизни, немощных в добрых делах, немощных кругом; однако они всегда сидят лишь у дверей храма, даже когда уходят в реформацию, и отнюдь не спешат войти в истинный храм вратами добрых дел.
