Чего впереди было вдоволь – так это времени. Целых двенадцать лет, если фулет на трассе не вздумает развалиться. Тогда придется намертво залечь в капиталку и ждать еще года четыре.
Так что пока довезут груз до Мастырки (перевалочная в системе Цефея), да пока выгрузят, да обратно – полжизни, глядишь, и нет. А груз-то: крышки для люков, 300 тонн. Вот так. Полжизни да 300 тонн каких-то чугунных крышек.
Но ничего не поделаешь – служба.
Фулет грохотал, как телега горшечника, пущенная по мосту галопом. Чугунные кругляшки навалом лежали повсюду: в проходах и галереях, в шлюзах, отсеках, кладовых – куда ни ступи, везде окажется под ногой эта сволочная чугунка. Сколько ног поломали и побили голов, сколько еще поломают за дюжину лет полета – об этом, может, и скажет когда-нибудь корабельный фельдшер, девяностолетний старик, ослепший и оглохший за годы службы в фуфлоте, наживший к старости ангеоцеребральный склероз, но дело свое знающий крепко.
При разгоне чугунные крышки валили в дальние хвостовые отсеки. Если в это время на корабле перегорали лампочки – а они имели манеру перегорать все сразу, – чугунная лава была опасна втройне.
И, наоборот, когда корабль тормозил, из носовой части беги, как от извержения вулкана.
Шум в отсеках стоял такой, что штурман с двух шагов крыл почем зря капитана, а тот думал, святая простота, что ему докладывают о состоянии трассы. Одним словом, полет проходил нормально.
– О чем, Вова, взгрустнулось?
– Да так.
– Тошно?
– Да нет.
– Расскажи, Володя. Когда выговоришься, всегда легче бывает.
– Чего говорить-то?
– Как чего? То и говори, почему невеселый. Почему все фулетчики как фулетчики – песни поют, в домино режутся, один ты торчишь дни и ночи у иллюминатора, звезды считаешь. Что, все двенадцать лет так и просидишь-просчитаешь? Много ли насчитал-то?
– Чего?
– Ну, звезд.
– А-а.
– Да, Вова… Трудный ты человек. Значит, решил молчать?
– Не знаю я, о чем говорить.
– А ты подумай.
– Ну, подумал.
– И что?
– Не знаю.
– Ну, хватит, Вова, Цебриков Владимир Олегович, двадцати четырех лет, место рождения Фомальгаут-2Е, Шестая спиральная орбита, планета Лесная, Равнинный пояс, город Рогожин, улица Чапаева, дом 18, квартира 24, холост, судимостей нет, в период межзвездных войн на территориях, оккупированных противником, не проживал, родственников в системах, не контролируемых Советом Галактики, не имел. Хватит, даю тебе сроку час. Если за этот час вот здесь, на этой бумаге, не напишешь подробно все, что от нас скрываешь, о чем думаешь и по ком грустишь, пеняй на себя. Так что думай, Владимир Олегович, думай. И запомни, я тебе не какой-нибудь дядя Миша, вахтер на четвертом шлюзе, с которым ты вчера с восемнадцати двадцати до восемнадцати двадцати четырех вел шепотом двусмысленные разговоры. Я из тебя все жилы вытяну, а правду узнаю. Гадом буду, узнаю. Или я не помощник капитана по режиму Василий Лукич Шестаков и у меня в левом паху не сидит осколок метеорита.
На черном с блестками полотне, наглухо спеленавшем Вселенную, глаз лючника Федора Кузьмича Деева, дяди Феди, как его называли в бригаде, не находил себе ничего интересного.
– Ну и что, – говорил Федор Кузьмич, – подумаешь, Космос. – Подслеповатыми глазками он обшаривал скучную пустоту. – У нас на Дльдебаранщине, вот там просторы. А здесь…
Дядя Федя делал губами шлепок и невидимо сплевывал на прозрачную стенку из стеклобетона.
До сдачи смены оставался час с небольшим.
Федор Кузьмич уже переделал все назначенные на вахту дела, оставались мелкие – заштопать продранный на колене пустотозащитный костюм. Да подклепать на правой бахиле носок, вторую неделю просит бахилка каши.
Девятый шлюз – место тихое. Даже грохот чугунных крышек не слишком докучает. Вот на Пятом, где он работал прежде, на Пятом – там суета. То склоки, то мордобой, особенно когда ремонтники возвращаются с профилактики на борт. А еще полюбился Пятый самоубийцам. Каждую смену один-два норовят выброситься через люк. Чего дуракам не живется?
Здесь по-иному, здесь он чувствует себя за хозяина. И чайку успевает попить, и заклепку на бахилу поставить.
Работа лючника не требует особых знаний, как, скажем, у навигатора или пустотника-космолаза, но дураков сюда тоже не берут. Тому пример он, дядя Федя. Вроде бы дело простое. Впустил-выпустил, снова впустил. Люк отдраить, затем задраить. Однако это на первый взгляд. Недаром Василий Лукич, сам бог по режиму, как ни пройдет мимо, всякий раз подмигнет дяде Феде со смыслом. Давай, мол, Федор Кузьмич, работай. Не зря мы тебе доверили такой ответственный пост. Ты уж не подведи. И дядя Федя не подводил.
Штопка – дело дремотное. Прозрачное темя лампочки, подложенной для удобства под ткань, соскальзывало с колена. Игла прокалывала кожу. А медленный гул прибоя – далеко в глубине кормы бились о переборки тяжелые чугунные волны, – утишая укусы иглы, и сам навевал дрему. Федор Кузьмич уснул.
