Так я стала восклицать, сама имея пять рэ в сумочке и часть на сберкнижке, мамина страховка, а часть за плинтусом, поскольку, всем все знакомым и незнакомым рассказав, я получила пять переводов с подстрочников неизвестных мне языков, поскольку: сын-диссидент в тюрьме по ложному обвинению, дочь почти без мужа родила, два студента без стипендии на руках и родился внук, ах, ох, ботинки, пеленки.
— И знаешь что, не помыться ли тебе? Хочешь ванну?
Он медленно сморгнул, глядя на мои ключицы.
— Ты знаешь, я приобрела тебе джинсы отечественные, не смейся, туфли светлые, иди переоденься, предварительно в душ, и все.
— Нет. Не буду переодеваться. Так пойду. Дай денег. Мне надо.
— Сколько это тебе надо?
— Пока что полета.
— Фью! Пять рублей на завтра на еду, и все. Этот все выжирает, я буквально прячу еду в комнату. Дать тебе трешник?
— Мне надо полтинник. Пойду убью, в таком случае.
— Убей меня.
— Андрей.
В дверях стояла моя прекрасная дочь.
— Андрей, иди к нам, у нас вчера была стипендия у Сашки, мы тебе дадим, она ведь удавится не даст.
Андрей тяжело ушел с этими пятьюдесятью рублями и не вернулся два дня, а за это время приходил участковый, спрашивал, где А., и говорил, что прописывать его нельзя. Была большая паника, и мы с Аленой подали на прописку и Андрея и Шуры. Махнулись, так сказать, обменялись, как страны шпионами. Я испугалась-то в первую голову, что Андрей натворил черт-те чего.
Но он явился через два дня во всем новеньком, в джинсовом костюме, с сумкой через плечо, побритый и с двумя девками такого вида, что у меня заклокотало в груди, как у орла. Вышла Алена и тоже стушевалась и отступила в свою теплую пеленочную обитель. С девками он прошел в мою комнату и там оставался ровно час, хотя я стучала ему аккуратно, ногтями, деликатно, что мне нужны мои вещи, но в глазах стоял плинтус с деньгами, а Алена, проходя мимо, саданула пяткой в эту проклятую запертую немую дверь.
Когда они отперли, я сказала, протянув руку:
— Пятьдесят рублей.
— Так вот, я вернула Алене эту твою сумму.
Девки задержались у двери, а он рылся в моем шкафу, перебирал вещи.
— Твое все собрано, ты что, вон чемодан наверху…
Кровью облитые сердца матери и сына, они бьются сильно и грозно. Где ты, беленький мальчик, запах флоксов и ромашковый луг.
— Тут приходил участковый, предупреждал…
— А хули он приходил…
— Чтобы тебя не прописывали…
Сердце, сердце!
— Ах так!
— Мы тебя прописываем, Андрей, не беспокойся, не волнуйся.
— А я не беспокоюсь. Я женюсь, и ваша прописка… Подотрись.
— На ком, на них?
— А что, плохие жены?
Девочки резко засмеялись, показавши зубы с недочетами.
— Кстати, где баба?
— Я не хотела писать… Баба наша сильно сдала.
— Померла, что ли?
— Хуже. Самое страшное, что может быть с человеком. Понял? Ты меня понял?
— И где она?
— В Кащенко, где же еще быть человеку.
— Упекли?
Он взял чемодан, и они все выкатились.
Ночь. Тишина. Где-то долбит кости соседка Нюра. Завтра она сварит из них суп.
