— А вон того, с рыжей мордой. Его даже на убой не взяли. Дохлятина! Да и здесь дурака не найдется его купить, все равно что деньги на ветер выбросить.
Тощий, плешивый по хребтине иноходец словно понял, что говорят именно о нем, поднял голову и посмотрел на Рахмедина. Иноходец был слаб, изнурен, должно быть, тягостной непосильной работой и долгим голодом. Глаза его были мутны и равнодушны, он не узнал своего старого хозяина и не вспомнил всего, что было связано с ним. Иноходцу уже было безразлично все, кроме пучков сена, валявшихся на базарной площади вперемежку с навозом.
Рахмедин, увидев все это, горестно вздохнул и вдруг обнял иноходца за шею.
— Не думай ничего, я тебя никому не отдам. Приведу в табун, еще поживешь! — сказал Рахмедин и повернулся к арбакешам: — Иноходца нельзя продавать!
— Гляди-ка, я вижу, тут новое начальство появилось! — раздался за спиной Рахмедина насмешливый голос. Рахмедин обернулся. Поодаль стояла пролетка, в ней сидел ухоженный, осанистый джигит.
— А-а-а, новый председатель! — понял Рахмедин.
— Это уж точно. А ты вот кто такой?
— А я, председатель, строил колхоз, в котором ты теперь начальство, — неторопливо ответил Рахмедин. — И коней, которых ты довел до ручки, а теперь продаешь за гроши, тоже я растил. Рахмедин меня зовут!
— Ты, что ли, бывший конюх?
— Не конюх, а коневод. И не бывший, раз я вернулся! Хотя, ладно, не забыли, и на том спасибо… Но ты, председатель, торопишься сбыть этих лошадей, это не по-хозяйски. А раз ты всему голова, ты за это и ответишь своей головой! — жестко сказал Рахмедин.
Председатель покраснел, как мальчишка, и покосился на арбакешей.
— А ты, дядя, язык тут не распускай! — запетушился было он. — От них никакого прока, кроме убытка, нету. А продавать их решил не я, а правление!
— Ладно, давай не будем нападать друг на друга, это делу не поможет, — примирительно сказал Рахмедин. — Конечно, если конь отслужил свое, ему, известно, одна дорога. Но с этим иноходцем ты можешь просчитаться! Да, если бы ты знал, что это за конь, ты бы не отдал его за табун лошадей! Вон, своего-то коня ты не иначе как взял на конезаводе за большие деньги? Вот-вот, это видно сразу. Так ведь что же получается, ты его холишь и кормишь каждый день как надо. И ничего твой конь не знает, кроме ровной дороги. А ты, председатель, попробуй запряги его в груженую арбу да про плеть не забывай, чтобы он в гору веселей тянул да весеннюю грязь прытко проходил, вот тогда и посмотрим на твоего коня. Он по ровному месту будет ходить, как стреноженный, — заключил Рахмедин, удовлетворенный убедительностью собственных слов, и полез в карман за махоркой.
Арбакеши с любопытством смотрели, как их земляк проворно свернул козью ножку и густо затянулся.
— Как ходили за иноходцем, это дело прошлое, что теперь об этом говорить, — еле выговорил председатель, поглядывая на людей, слышавших его перепалку с этим фронтовиком, так некстати возникшим ни свет ни заря на базарной площади.
— Замордовать можно кого угодно, — назидательно заметил Рахмедин. — Да ты посмотри, какая у него грудь, а ноги!.. Это мечта настоящего джигита!
— Ай, что ты такое говоришь, Рахмедин! Это же кляча, а не тулпар…
— Надо уметь видеть добрую лошадь…
— А по мне все они тулпары, пока молоды, а состарятся, так и все клячи, — попытался пошутить председатель.
— Да-а, нехитрая у тебя наука. Ну, ладно, ты — молодой, я — старый. Вот давай и померяемся на конях. Ты на своем молодом, а я вот на этой кляче, — показал Рахмедин на иноходца.
Председатель, видно, понял, что Рахмедин поймал его на слове, чтобы сберечь иноходца. Но он не мог так скоро примириться с тем, что все вышло так, как хотел этот Рахмедин, и, соглашаясь через силу, он предупредил коневода:
— Ну, смотри, земляк, проиграешь — отберу иноходца сразу после финиша. На глазах у людей отберу, слышишь, земляк?
— Не глухой, — сообщил невозмутимо Рахмедин, сворачивая новую цигарку. — Будем считать, что договорились, председатель…
В село они добрались к полудню. Арбакеши, едва расставшись с Рахмедином и председателем, кинулись по дворам сообщить, что произошло на базаре. Рахмедин повидался с близкими и, не отдохнув, даже не разобрав вещмешок, направился к конюшням. Здесь он присмотрел место для иноходца, а затем вывел коня за село пастись и сам лег в траву, раскинув руки, долго смотрел в высокое небо и медленно закрыл глаза, улыбаясь от подступившей спокойной светлой радости. «Отдыхай, бедняга, отдыхай, — бормотал Рахмедин. — Ведь и правда смотреть-то на тебя тошно…»
Иноходец оставил щипать траву, подошел к Рахмедину и смирно замер рядом, чуть покачивая головой, и грива его легла Рахмедину на грудь. Рахмедин встал, обнял иноходца и поцеловал его в жилистую соленую шею. Потом они медленно побрели рядом в степь по тугой бледно-зеленой траве. Впереди на землю опустилось помутневшее закатное солнце, чуть размытое сырым теплым ветром, а они все шли и шли, словно оставляя позади тяжкие вчерашние дни, освобождаясь от тревог и усталости…