— Момунджан, сынок, к тебе приехал аксакал, хочет поговорить с тобой, — сказал отец.
Момун пригласил Абдувариса в свой кабинет. Туда же им подали ужин на низеньком столике.
Лицо Момуна по-прежнему оставалось мрачным, какая-то тяжкая дума не оставляла его в покое. «Должно быть, друг нашего Садыкджана не так приветлив и гостеприимен, как его отец», — отметил Абдуварис.
— Я привез вам, дорогой Момун, горсть земли из родной Уйгурии, а также низкий поклон от ваших друзей Садыкджана и Ханипы.
Старик коротко рассказал о событиях последних месяцев. Момун отложил ложку и сидел, не шевелясь.
— Я регулярно слушаю радио Синьцзяна, — наконец заговорил он, когда старик окончил свой рассказ. — В общих чертах знаю, что там происходит. Теперешний курс пекинских руководителей вредит не только одной стране, но и всей системе социализма. Этого следовало ожидать… И, хотя я живу, как видите, в хороших условиях, работаю в школе, о чем всегда мечтал, настроение все-таки у меня неважное. Я все время думою о моих друзьях, о том трагическом положении, в котором оказалась моя родина. Вы помните, как двадцать лет назад уйгуры и казахи трех округов, Илийского, Алтайского и Тарбагатайского, совершили революцию своими силами, без помощи Китая. А потом опять оказались под пятой китайских шовинистов. Я думаю о том, почему наш пятимиллионный народ принял оскорбительное для своей страны наименование Синьцзянского, всего-то, района. И не нахожу ответа. Боюсь, что Садыка и Ханипу уничтожат… И все-таки они борются.
Перед уходом Абдуварис извлек из кармана своего халата завернутую в платок горсть земли.
— Дорогой Момун, если мы, старики, не доживем до светлого дня, то вы, молодые, обязательно должны дожить. И тогда, прошу вас, мой сын, вот эту горсть родной земли вернуть обратно под небо Турфана.
Старик ушел, а Момун еще долго сидел в раздумье, не прикасаясь к еде. Из соседней комнаты доносился оживленный говор, там шутили, смеялись.
Абдуварис оставил несколько стихотворений Садыка, переписанных от руки. Момун открыл наугад.
Первого мая, когда весь мир отмечал праздник международной солидарности, Ханипу вывели из камеры на тюремный двор. Здесь она увидела автофургон с красочной рекламой книжной торговли — «Синьхуа-шюден». Мрачный конвоир подвел ее к фургону и открыл заднюю дверь. Ханипа успела заметить, что там уже кто-то сидит.
— Вы хотите отвезти меня в книжный магазин? — спросила Ханипа с иронией.
Конвоир строго зыркнул на нее и ничего не ответил.
Дверь за Ханипой захлопнулась, и щелкнул замок. Стало темно, как в ящике. Свет едва-едва проникал через зарешеченное оконце в кабине водителя. Ханипа села на скамью, держась за ее край обеими руками. Машину качало на ухабах. Привыкнув к темноте, Ханипа разглядела возле оконца небритого, обросшего мужчину с широкими бровями и маленькими глазками.
— Выехали на шоссе, — сиплым голосом проговорил мужчина.
Машина перестала петлять, мотор загудел громче, набирая скорость.
— Откуда вы будете, сестра?
— Из Караходжи, — ответила Ханипа.
— А за что вас посадили, если не секрет?
— Я и сама не знаю… А вас за что?
— Я родом из Кашгара, сестра, там у нас голод, приехал в Турфан поискать работу, а тут на мою беду как раз убили в минарете большого начальника, окружного следователя, вот меня и зацапали. И кто его мог прикончить?
Вопрос его повис в воздухе.
— Хотите — верьте, хотите — нет, сижу за чужие грехи.
Голос его показался Ханипе не совсем искренним.
— Куда же нас везут? — спросила она.
— Вы что, не знаете? В Урумчи везут, в центральную тюрьму. За чужие грехи! — продолжал сетовать бородатый. — Знал бы я такое дело, ушел бы лучше в Красные горы. Слышали, там мятежники засели, с автоматами и пулеметами, слышали?
— Слышала…
— Знать бы туда дорогу. Вы случайно не знаете?
— Их найти трудно, я так думаю, — уклончиво ответила Ханипа. — Иначе бы они сидели вместе с нами.
— В Хотане тоже началась заварушка, — проговорил мужчина. — Не слышали?
«Слишком много вы задаете вопросов», — хотела сказать Ханипа, но промолчала.
— В Хотане бузят, в Кашгаре бузят, и в Кульдже тоже, — продолжал он, — но что толку? Что можно сделать против всесильной власти, у которой пушки есть, самолеты, танки.
— Если поднимется весь народ, любая власть призадумается! — горячо сказала Ханипа.
— Как, как вы сказали? — тотчас подхватил бородатый. — Если поднимется весь народ, то любую власть можно сковырнуть, да?
Ханипа не ответила. Только сейчас она подумала, что к ней могли посадить доносчика, уж слишком откровенно он ее провоцировал.