Роман тащил девчонку к каким-то постройкам возле пруда у Новоспасского монастыря, то ли гаражам, то ли сараям. Студент – если, конечно, он был студентом – уже откровенно лапал ее, и из голоса исчезли мурлыкающие баюкающие нотки, он шептал по-прежнему нечленораздельно, но что-то безусловно отвратительное, непристойное, тихо страшно хихикал, больно щипал ей руки. Вдоль набережной зажглись фонари, их отсветы плыли по глади пруда, поднимался ветер. Еле волочащаяся Куся споткнулась и упала, парень раздраженно пнул ее ногой по ребрам, велел вставать. Путаясь в юбке, Куся с трудом встала на четвереньки, она не могла дышать и некрасиво разевала рот, тупо глядя на то, как ее провожатый расстегивает штаны, – и вдруг на парня откуда-то из темноты напрыгнул какой-то мужчина, они покатились и упали в пруд. Всплеск воды и крики о помощи мгновенно вернули Кусю в сознание, будто прорвался плотный целлофановый пакет, в который она была завернута. Девица резко сильно задышала и села на траву, загоняя изо всех сил в легкие ночной апрельский воздух. Возня в воде и крики прекратились, одна из двух вылезших на землю фигур спешно удалялась, а вторая встала на ноги, решительно двинувшись к Кусе, и оказалась не кем иным, как промокшим до нитки ее кладбищенским другом Гордеичем:
– Ну?! Доигрался хер на скрипке?! А я говорил – не ходи с уродом этим?! Говорил! Кто меня слушал?! Дура малолетняя! Вот я ж знал, что у него какой-то секрет есть – девки от него дурманятся, как не в себе делаются, идут как кролики за дудкой!.. Вот че ты с ним пошла, можешь мне объяснить? Я всю дорогу в трамвае за вами сидел, ты ж ни слова не сказала – почему? Поил он тебя чем? Давал колеса какие? С какого тебя так развезло – ты и с нами выпила-то чего – чекушку, тьфу!.. Я думал – ну доедет она до дому, обойдется, так это чмо белоглазое че творить вздумал, я еле выскочить успел за вами! Че молчишь, говори давай, дура буржуйская!! Я ж хожу-то плохо, а тут еще светофор этот, еле догнал, думал, не поспею! Ты это, че ртом-то хлопаешь – больно он тебя? Ууу, сссука, нарик гребаный, ну попадись мне еще, я ж тебя в колумбарии с ногами и с кепкой замурую!
Куся счастливо ревела, изо всех сил обнимая не вполне трезвого пожилого мужика в вонючей мокрой телогрейке.
Когда через несколько лет Куся, выпускница журфака МГУ, отважилась впервые с того жуткого дня появиться на Введенском погосте, уже никого из прежних местных жителей не застала, совсем другие бездомные толклись теперь возле восстановленной розовой часовни Эрлангеров, исписанной воззваниями страждущих: «Господи! Хочу замуж за Алексея!», «Помоги сдать сессию!», «Хочу жить в достатке и здоровье!», «Пусть Сережа вернется с армии ко мне, а не к Соньке!» и даже «Дай Христос мира во всем мире, особенно в Африке чтоб не голодали дети!» Куся постояла там, поглядела на прекрасную фреску Петрова-Водкина (Христос-сеятель) за коваными резными дверцами часовни и горячо помянула про себя Гордеича, Спайка и вообще всех тех странных людей, которые в разное время приходили ей на помощь в патовых ситуациях. С тех пор она ездила на Немецкое кладбище регулярно, водила по нему своих выросших детей, рассказывала все, что помнила о людях, которые там уснули навеки, непременно заходила в крошечную часовенку, которую возвели над могилой старца Захарии («старца-грибника», как она его про себя называла) и всегда, всегда лепила свечку на камень-Голгофу, придавливающий могилу «тюремного доктора», прося его помочь всем волонтерам и врачам, искренне веря в то, что «у Гааза нет отказа». А еще через много лет она сделала себе татуировку на руке, где написана на иврите фраза, увиденная Кусей в иерусалимском хосписе и вернувшая ее к этим воспоминаниям: «СПЕШИТЕ ДЕЛАТЬ ДОБРО».
Взрослая, дважды разведенная Куся (которая уже лет пять как стеснялась этого домашнего прозвища и представлялась исключительно по имени-отчеству), мать троих немаленьких детей, тоскливо смотрела на размахивающего руками рыхлого человека средних лет, честно пытаясь вникнуть в смысл его монолога и хотя бы из вежливости сменить отсутствующее выражение лица на заинтересованное. Это было не очень сложно, но крайне утомительно, а Куся из последних сил цеплялась за свой собственный закон сохранения энергии. В конце концов, он, бедняга, не виноват в том, что не видит себя со стороны, не понимает, насколько вся ситуация сейчас далека от минимально приспособленной для того, на что он рассчитывает.
