Оля давным-давно выговорила себе, что четырнадцатого февраля у нее выходной, – такая традиция была у некоторых, ее даже работодатели уважали. Планы намечались такие: сначала заскочить к матери, прихватить кое-что из шмоток сестры Риты, которая хотя денег иногда присылала им с матерью в маленький городок Ульяновской области, дома уже года три как не объявлялась, а Оля как раз до ее барахла доросла. Потом собирались на одной хате с девками лепить пельмени, а вечером – в кино. Оля позвонила домой, сказала, что забежит, мать ответила, что кислые щи в холодильнике, а биточки пусть купит в кулинарии и пожарит себе сама. Оля села на рейсовый автобус и через час была у калитки. Она хотела чуточку подкоротить одну Риткину юбку из кожзама, взяла железную коробку из-под датского печенья с иголками-нитками, вошла в свою комнату, и через секунду катушки, иголки, булавки и бесчисленные разрозненные пуговицы покатились по полу – Оля выронила коробку, потому что на кровати увидела сестру Риту собственной персоной. Та проснулась от грохота и приподнялась, сонно моргая на Олю.
– Ты чего тут, ты когда?.. А мама знает? – забормотала Оля.
– Не. Я пару часов только как… – голос у Риты был сиплый.
– Так это… а че не предупредила, не позвонила?
– Нахера? Я че – домой должна предупреждать, что приду?
– Тебя ж… ну ты давно не приезжала, мы бы тут ну… сготовили чего, давно ж не виделись… Ты откуда вообще?
– Оттуда, блин. Работала я. Выходной у меня сегодня… Завтра уеду.
– Как – завтра? Ты че? только приехала – и на один день?! Мама придет если только к восьми же! Я ей щас наберу от теть-Кати, ты мозги-то включи, как это – завтра уеду, после стока дней!
– Утухни, судорога… не мечись… Ну хочешь – звони, я что… Оль, слышь, я – спать, извини, ваще не волоку, что ты тут мне… устала я. Выходной у меня сегодня. Выдь, я тя прошу.
И Рита повернулась на бок, подтянув коленки к животу. Оля подумала, что так и не успела достать из шкафа юбку, но не стала возиться, тихо собрала содержимое коробки, прикрыла белую крашеную дверь и побежала к соседке – звонить матери. Мать молча выслушала Олину тираду и сказала, что раньше шести часов из поликлиники все равно не придет, а чтобы Оля Риту не трогала и вообще чтобы уезжала. Что-то в этом было не то, Оля такому повелению изумилась, но переспрашивать не стала, вернулась домой и села в кухне на табуретку, тупо глядя в окно. Шел снег.
Рита спала тяжким крепким сном почти до пяти вечера. С девяти утра она дважды встала в туалет, где тщательно с содой мыла потом после себя все, и трижды попила воду из бутылки, которую привезла с собой. Оля все сидела на кухне, пыталась что-то спросить, но сестра отмахивалась и вытягивалась на своем бесформенном стареньком диванчике лицом к стене, привычно пересчитывая про себя красные и зеленые квадратики на протертом настенном ковре.
Стемнело, вернулась мать, увидела Олю, взмахнула руками и, не раздеваясь, прошла в комнату, где была Рита. Та уже проснулась и села.
– Явление Христа народу, посмотрите-ка. Ну здравствуй, доча. Отоспалась, поди?
– Здрасте вам тоже… отоспалась вроде… а ты с дежурства, что ли?
– С дежурства не с дежурства, не суть. А суть – если ты отоспалась, то собирайся-ка, знаешь… откуда пришла собирайся! – голос у матери тоненько дрожал, Оля сразу поняла, что она совсем не шутит.
– А. То есть до утра мне до автобуса – нет?..
– Нет! А ты что думала – я тут с тобой чаи буду гонять, что ли? С ней, что ли, – мать показала за спину на Ольгу, – думаешь, поговорить с ней дам? Чтобы она тоже… тоже… Собирайся, чтоб мне греха на душу не брать, звонить там кому ни то…
– Ххха! А не грех, мам, гнать человека из дома родного? Я тут еще прописана, я думаю?
– Прописана, и что? нет такого закона, чтобы я в доме даже прописанную… тебя! должна была…
– Мам, слушай… вот те крест… я все за собой… Я, думаешь, не понимаю… Я живая еле, ну ты ж видишь, не гони, мам, пожалуйста, ну не гони сегодня-то, у меня выходной, понимаешь, один только выходной, я на него ехала сюда, домой… душой полечиться, мам, отлежаться в норе родной, ну ты пойми ж меня, я не знаю, встретимся еще, дай до утра добыть, мне ни есть ни пить не надо с вами, у меня свое все…
Рита зашуршала пакетами, но мать в исступлении вырвала у нее из рук пакеты, швырнула в коридор, наподдала ногой китайскую спортивную сумку:
– Вон отсюда!!! никогда больше не ехай сюда, забудь, все забудь, нас забудь, что мы есть твои родные родственники!!! Уходи, Рита, к своим иди, таким же… плечевым!!!
Рита зыркнула на мать, потом остановила взгляд на Оле.
– Оль, ты тоже хочешь, чтоб я ушла? Ты тоже такие слова уже знаешь?..
Оля в отчаянии смотрела на эту сцену, напрочь забыв про юбку, пельмени и кино. Она понимала, что совершается страшное. Ее невзрослое сердце щемило, мелкие слезы копились в глазах, но она еще не плакала:
– Мам, Ритуль, ну мам… ну пусть она, пусть с нами, она уставшая какая, мам, видишь, ну прям серая вся… Ну мы же не виделись сколько…
