– Голубчик мой, повестушка получилась славная, ничего оскорбительного, история стара как мир: она – женщина элегантного возраста, он – желторотый юнец, ей кажется, что больше никогда ничего не будет, а тут такой подарок… последняя страсть, чужие насмешки, сомнение, катарсис… Разве плохо? Я же говорила вам, что, в сущности, буквально пара-тройка сюжетов существует в нашей этой писательской ноосфере… Будьте лапкой, не сердитесь, я даже, можно сказать, горжусь, это для меня очень важный, созидательный текст… Подумаешь – пустяки!.. Вы закончили править?
– Да, – чуть помедлив ответила Злата.
– Ну и чудненько, можно отправлять, мы и так уже подзадержались!
Злата отключилась от беспардонного добродушия звезды издательства. «Действительно, чудовищно скучно», – вспомнила она мысль, на которой застряла несколько дней назад, читая повесть. Злата открыла компьютер, заменила везде в повести имя «Нина» на «Алена», сохранила файл и нажала кнопку «отправить». Теперь можно было не сомневаться, что именно в таком виде «славная повестушка» увидит свет. «Ниночка, вы же простите мне это невинное литературно-субъективное хулиганство… Ну не грустите, золотко, подумаешь – пустяки…» Злата еще немножко с удовольствием покривлялась перед зеркалом, после чего написала дочери: «Привет! Зайди, есть повод – отметим мое увольнение».
Посвящается Кате и Мише Дворецким, сиротам-инвалидам, которые, в отличие от главного героя, победили систему, наполнив жизнь смыслом, любовью и безусловной верой в людей
Навязчиво зудел дешевый мобильник. Андрей с тоской смотрел на вибрирующую трубку. Ему редко звонили, поэтому легко было предположить, кто бы это мог быть. Либо подруга по интернату, которая в сотый раз станет причитать и долго, повторяясь, рассказывать о том, что у нее после замужества отобрали право пользоваться услугами соцработника, а муж часто в командировках, и она на своих костылях никак не может сходить в магазин. Либо другой знакомый, уже по пансионату для ветеранов труда, инвалид-колясочник, будет подробно нудеть о своей переписке с органами соцзащиты, которые футболят его заявления и требования сделать капремонт в квартире. «Они сказали, что сделают, но не кап, а косметический, и только тогда, когда я вывезу мебель и сам уберусь из квартиры, – жаловался знакомый, – а куда, куда я денусь, скажи мне?!» Андрей не мог пригласить его переждать ремонт в свою квартиру, потому что двум колясочникам на этих крошечных метрах было бы не развернуться. Однако номер оказался незнакомым, и Андрей ответил на звонок. Голос в трубке был фальшиво бодрым и доброжелательным – собес интересовался, приедет ли Андрей сам голосовать на избирательный участок или требуется, чтобы урну принесли ему на дом.
…Андрея Павлова в прямом смысле слова нашли в капусте, на плодоовощной базе, среди занозистых ящиков с полусгнившими кочанами. Работницы ЗИЛа, активно пользовавшиеся для личных хозяйственных целей подобной «неучтенной» продукцией, для чего и пришли чуть свет на склад, первыми наткнулись на картонную коробку, где лежал крошечный спящий младенец, посасывающий тряпочку, в которой был кусочек сахара, пропитанный бормотухой. «Это, чтоб не орал, мамаша ему рот заткнула, – пояснила видавшая разное на своем жизненном пути контролерша сборочного цеха Светка, бывшая медсестра с рыхлым лицом и жестким взглядом. – По-тихому вышло подкинуть, кукушка гребаная». Женщины жалостливо охали, решительная Светка осторожно вынула крошечного ребенка из коробки, взяла на руки и дернула подбородком: «Бумажка там внизу, гляньте!» На четвертинке тетрадного листа в клеточку карандашом было написано: «Андрей Павлов, 18.01.1969 г.р.». Эти сведения так и остались единственными в жизни мальчика, родителей его, разумеется, не нашли, да и едва ли искали. «Скорая» отвезла ребенка в дом малютки в городе Александрове, откуда через четыре года он попал в московский специнтернат для детей с диагнозом ДЦП – «детский церебральный паралич».
До шести лет Андрей не мог ни стоять, ни ходить, только ползал. Когда ему исполнилось пятнадцать, знакомая медсестричка под большим секретом вынесла по его просьбе личное дело. Так он узнал, что поступил в дом малютки недоношенным, весом всего в 1900 граммов.
