— Знаю, вы включали сигнализацию не каждую ночь, — кивает он. — Может быть. А может, Джули сама ее отключила. Во-вторых, никакого оружия.
— Нож…
— Ваш нож, который он забирает из кухни, когда проникает в дом. То есть он приходит к вам посреди ночи совершенно безоружным. И идет прямо вверх по лестнице, словно точно знает, в какой комнате…
— Мы все это обсуждали с полицией. Там сказали, что он, вероятно, следил за домом.
— Я не говорю, что он не следил, — замечает Алекс. — Я лишь повторяю слова полицейских. Я был там, помните? И видел материалы дела.
Я сдаюсь: у меня нет возражений.
— В-третьих, следователи не верили, что там был мужчина. А даже если и был — Джули почти наверняка знала его, Анна.
Я изо всех сил стараюсь не повышать голос, поэтому говорю сдавленно:
— Послушайте, мне все равно, знала она его раньше или нет. Ей было всего тринадцать. Произошло похищение ребенка.
— Совершенно верно, это все равно преступление. Но расследование в таких случаях приобретает совсем иной характер. Беглецов гораздо труднее найти, потому что они не хотят, чтобы их нашли. — Он выжидает секунду, словно взвешивая, стоит ли говорить, затем решительно высказывается: — Не знаю, как объяснить, но если бы подобное случилось в моем районе, я бы не сомневался, что девушка сбежала.
— Но Джули было всего тринадцать.
— Как и Стефани Варгас. Она села в машину с другом семьи в две тысячи пятом году. Моя младшая сестра училась в средней школе вместе с ее братом. Мы и пальцем не пошевелили ради семьи Варгас. Они с братом жили у дяди, а мама навещала родственников в Мексике. — Он вздыхает. — Стефани была отличницей. Играла на кларнете. Репетировала каждый день. — Алекс смотрит мне прямо в глаза. — Ее тело нашли менее чем в миле от дома. Сбросили в дренажную канаву.
Я сжимаю губы. Теперь лицо Меркадо кажется мне гораздо старше, и я замечаю на нем шрамы. Меня распирает ярость.
— Значит, вы знали, — говорю я. — Вы знали об этом, знали, что полиция на самом деле не искала Джули, не искала ту, другую девочку. Но вместо того, чтобы продолжать расследование, бороться за всех пропавших, — «и за Джули, Джули, Джули», — вы просто, мать вашу, свалили?!
— Я не свалил. Меня выгнали.
— Раньше вы говорили другое.
— Врал.
«Не ты один, — думаю я. — Тут все врут».
— Тогда почему же вы не пришли к нам? — неумолимо спрашиваю я. — Если вы такой благородный рыцарь, то почему решили встретиться со мной только сейчас? Где вы были восемь лет назад?
— Точно не скажу, но рискну предположить, что валялся пьяным в общественном туалете. Или на стоянке, или за мусорным контейнером. Надо хорошенько постараться, чтобы из полиции выгнали за пьянство. Требуется много времени и сил. — Он вздыхает. — Послушайте, честно говоря, даже протрезвев, я был не слишком уверен в своих догадках. — Он наклоняется вперед. — Но я пытался найти ее. Поверьте мне, Анна, я пытался.
— А почему вас вообще так волнует наше дело?
Меркадо неловко пожимает плечами:
— Некоторые случаи не забываются. Западают в душу. Видишь, что облажался, а доказательств нет.
Мы оба смотрим на фотографии на столе.
— То есть до сих пор не было, — поправляет себя Алекс. — Теперь мне не нужен образец ДНК, достаточно снимков. С этим уже можно идти в полицию. А вам даже не обязательно участвовать. Они сравнят заключение судебно-медицинской экспертизы по останкам с данными Джули. И мы услышим то, что уже знаем. — Он смотрит мне в глаза. — Только скажите.
Но я ничего не могу сказать.
— Итак, вы разрешаете мне действовать от вашего имени?
Я отвожу взгляд и киваю.
— Знаю, уже слишком поздно, Анна. И я никогда не исправлю того, что сделал или не сделал, пока пил. Но это все, что у меня есть. — Он делает паузу. — Только так я и могу принести свои извинения.
— Мне не нужны ваши извинения.
Мне нужна моя малышка.
проснулась, но глаз не открывала. Внутри нее все разрывалось от боли, словно живот превратился в гигантский сжатый кулак. Словно она заснула с резинкой в мокрых волосах и попыталась утром выдрать ее. Словно нутро пыталось удержать то, чего больше не было. Она согнулась пополам и сжалась в надежде заполнить вакуум, образовавшийся в животе, но тело не слушалось, и когда она попыталась обхватить колени руками, запястья будто прижало к земле мощными магнитами.
Она так и осталась лежать на боку, с онемевшими руками, прижав колени к подбородку. Тело двигалось вяло, но разум просыпался быстро. Низ живота так болел, что по спине пробегала дрожь, звенело в ушах, как будто тревожно били в колокол, который звонил все громче и громче. Зато она победила. Эсфирь вытекала из нее вместе с кровью на толстый жгут полотенца, зажатого между ног. Наконец-то она избавится от Эсфири, а вместе с ней — и от последних частичек Джона Дэвида.
