Не вмешивайся, молчи, велел себе Роберт Джордан. Теперь это не твоя забота. Они сделали все, чего ты мог от них ожидать, и даже больше. Это уже их внутренние дела. Моральные соображения здесь неуместны. Чего еще ждать от убийцы? Да, пришлось работать с убийцей. Ну и молчи. Ты ведь и раньше знал, что он собой представляет. В этом нет ничего нового. Но какой все-таки ублюдок, подумал он. Грязный мерзкий ублюдок.
От крутого подъема у него распирало грудь так, что казалось: она вот-вот разорвется; но впереди за деревьями уже показались лошади.
– Ну, давай рассказывай дальше, – говорил Агустин. – Что ж ты не призна́ешься, что убил их?
– Заткнись, – сказал Пабло. – Я сегодня повоевал много и хорошо. Спроси у
– Но еще одно дело на сегодня у тебя осталось – вытащить нас отсюда, – сказал Роберт Джордан. – Это же у тебя есть план отступления.
– Да, у меня хороший план, – сказал Пабло. – Если немного повезет, выберемся благополучно.
Его дыхание постепенно успокаивалось.
– А из нас ты никого не задумал убить? – спросил Агустин. – А то я тебя прямо сейчас прикончу.
– Заткнись, – сказал Пабло. – Мне приходится думать о твоей пользе и пользе всего отряда. Это война. Тут не получается делать только то, что хочешь.
–
– Расскажи, что было на нижнем посту, – сказал Роберт Джордан.
– Все было, – повторил свой ответ Пабло. Он дышал все еще тяжело, как будто грудь у него распирало, но уже мог говорить ровно; по лицу и шее у него катился пот, рубашка на груди и плечах взмокла. Он исподтишка покосился на Роберта Джордана, чтобы понять, действительно ли тот настроен миролюбиво, потом ухмыльнулся и повторил: – Все было. Сначала мы захватили пост. Потом проехал мотоциклист. Потом еще один. Потом санитарная машина. Потом грузовик. А потом танк. Как раз перед тем, как ты взорвал мост.
– И потом…
– Танк нам ничего сделать не мог, но он не давал нам уйти, потому что держал дорогу под прицелом. А потом он отъехал, и я убежал.
– А твои люди? – вставил Агустин, все еще нарывавшийся на ссору.
– Заткнись! – Пабло посмотрел на него в упор с видом человека, который как будто говорил: я хорошо повоевал, пока не произошло кое-что неожиданное. – Они были не из нашего отряда.
Теперь они уже хорошо видели лошадей, привязанных к деревьям и освещенных пробивавшимся сквозь сосновые ветви солнцем, лошади мотали головами и лягались, отгоняя слепней. Роберт Джордан увидел Марию и уже в следующий миг обнимал ее крепко-крепко; автомат съехал ему на бок, и конус пламегасителя уперся в ребра, а Мария все повторяла:
– Ты, Роберто! Ох, это ты!
– Да, крольчонок. Милый, милый мой крольчонок. Всё, мы уходим.
– Это правда ты?
– Да. Да. Правда. Ах ты, милая!
Раньше он никогда не думал, что в бою можно помнить о женщине, что хоть какая-то часть твоего существа может помнить о ней в такой момент и откликаться на эту память: чувствовать, как маленькие круглые упругие груди прижимаются к тебе сквозь рубашку, и знать, что они, эти груди, тоже чувствуют, что они там, с тобой, в бою. Но так было, и это хорошо, подумал он. Это хорошо. Никогда прежде не поверил бы в это, подумал он, и снова прижал ее к себе крепко-крепко. А потом, не глядя, шлепнул по тому месту, по которому никогда не шлепал, и сказал:
– Ну, давай садись в седло,
Они стали отвязывать лошадей; Роберт Джордан снова отдал большой пулемет Агустину, свой автомат закинул за спину, переложил гранаты из карманов в седельную сумку, засунул один из своих почти опустевших мешков в другой и привязал к седлу сзади. Тут подошла Пилар, она так запыхалась от подъема, что не могла говорить, только делала знаки руками.
Пабло запихал три мотка конских пут в свою седельную сумку и сказал:
–
Она лишь кивнула, и все сели на лошадей.
Роберту Джордану достался серый великан, которого он впервые увидел накануне сквозь утренний снег, бедрами он ощущал мощь мерина. На ногах у Роберта Джордана были чувяки на веревочной подошве, и стремена оказались ему коротковаты; автомат торчал из-за спины, карманы раздувались от патронов; крепко зажав поводья под мышкой, он перезаряжал расстрелянный магазин, наблюдая, как Пилар взбирается на странного вида сиденье, сооруженное из брезентового тюка, укрепленного на кожаном седле.
– Да брось ты этот тюк ради бога, – сказал ей Простак. – И сама свалишься, и лошади такой тяжести не снести.
– Заткнись, – огрызнулась Пилар. – Этим мы живы будем на новом месте.
– А ехать-то ты так сможешь, женщина? – спросил ее Пабло, сидя на гнедом в седле убитого
– Уж не хуже какого-нибудь гребаного барышника, – ответила ему Пилар. – Как поедем, старый?
– Прямо вниз. Через дорогу. Вверх по дальнему склону, а там – в лес.
– Через дорогу? – Агустин подъехал к нему, ударив мягкими задниками своих парусиновых альпаргатов по тугому неподатливому брюху лошади – одной из тех, которые Пабло раздобыл накануне.
