И слава Богу, скажем ей спасибо
за то, что и устам дала покоя,
фантазию души остановила
и ум от необдуманных поступков,
как хочешь,
а уберегла.
Или отсрочила,
по крайней мере, на день.
* * *
Э. Б.
Сколько знаю тебя,
ты всегда удивляешься,
даже если молчат
и глаза, и уста,
ты не входишь обычно,
а словно являешься,
как волшебная фея
из глуби холста.
"Ну так что?", -
вопросительно
(бровью, как радугой),
"Ну так что!", -
повелительно
(всем госпожа),
будто видишь впервые,
а ведаешь задолго,
как обманчива жизнь
на крутых виражах.
Есть в тебе этот шарм
величин и величия,
эта мера покоя и плоти,
и зов -
королевство огня
и исчадье приличия,
где стихает душа
и безмолвствует кровь.
Есть в тебе этот взгляд
ностальгии и трепета
по безумной луне,
по надежным друзьям,
не надламливай бровь
и не спрашивай,
где это,
потому что, поверь,
я не знаю и сам.
* * *
Ни в чем, ни в чем
не постигаю смысла,
он всем открыт,
а я как будто слеп,
и дни мои
то весело, то кисло
бегут и заметают
всякий след.
Я ем и пью,
на службу поневоле
с зарей встаю
за трепетную мзду,
по мере крут,
не в меру чуток к боли,
не чту и не ищу
свою звезду.
С живыми - жив,
к величью безучастен,
из всех страстей
любовью лишь богат,
по камертону,
видимо, - ненастье,
по ритмике,
наверное, - раскат.
Не вынося
ни прыти злой, ни боя,
героев не ценя
ни в грош, ни в грамм,
склонюсь смиренно
только пред изгоем,
изгнаннику
жилье свое отдам.
Театру воль,
амбиций и стараний
безволье леса
тихо предпочту,
локтям - луну,
основам - жизнь на грани
и песнь травы,
что застит пустоту.
* * *
А. Л.
Кому-то шорохи и скрипы двери,
кому-то веры, гимны, кулаки,
а мне одно - нести свое безверье,
всем скрипам, верам, гимнам вопреки.
Уймись душа!
Что жизнь единым хлебом?
У мальчиков иная нынче высь -
но женщине из музыки и неба
попробуй как-нибудь не поклонись.
Сумеешь - нет? Замри тогда в молчанье,
в поклоне безымянном изойди.
Слова красны. Но в скрежете мычанья
не крик ли отворившейся груди?
Пускай огни и ветры в ней нетленны,
ей ни к чему рисованный полет:
в ней музыка, с руками на коленях,
согреет, оправдает и поймет.
* * *
Вот так и жить, не думать ни о чем,
чай заварить, смести с клеенки крошки
и под лучом, присевшим на окошке,
ключицы невзначай приотворить.
Какая разница - ключица или ключ,
дверной, студеный или музыкальный,
ключ к правде, ключ инструментальный,
ключи познания, любви счастливой ключ?
И тут же ключница и почему-то клюв,
полет орла над далью синеокой,
гнездо, птенцы, плач матери глубокий
и вечная борьба добра и зла.
Вот так и жить, не развязав узла,
не зная: возраст - узость или мудрость?
Но кто-то пусть решит и эту трудность,
а я, пожалуй, вновь начну с угла.
В углу диван с грустинкой на челе,
Шагал над ним из-под стекла смеется,
единый мир, и весь на части рвется -
на счастье ли, во славу ли, к беде?
Однако это знают уже все.
Я пол мету, потом к друзьям - на ужин,
и вот уж пес их, мыслью перегружен,
меня встречает в дьявольской красе.
* * *
Кружат облака над домами,
и голых дерев кружева
колышутся под облаками
под ветром, заметным едва.
Все пройдено. Тени печали,
в классическом словно стихе,
где слезы и грезы, и дали,
и души - в тоске и грехе -
Украшены рифмою певчей
и строгою линией строк,
и выспренней звонкою речью,
бичующей зло и порок.
Эффект красоты или скуки
в таком равновесье огней?
Не знаю. Но тяга к разлуке
настойчивей все и сильней.
* * *
Отношения, друг, отношения -
выше пояса, в клетке грудной,
где господствуют муза крушения,
младость ветра и мука кружения
по кругам канители земной.
Ах духовная речь, ах высокая -
мудрецам бы ее, мудрецам,
ну, а мне бы тебя, черноокую,
чтоб какой-нибудь ночкой глубокою
да на тройке лихой в бубенцах.
Захлебнуться б в твоей непочатости,
непечатной тряхнуть стариной
на пределе греха и проклятия
в круговерть до звезды, до распятия,
до последней кровинки живой.
Только нет, ни к чему эти шалости,
эти смертные пляски глубин,
эти выси вне меры и жалости,
этот вызов тоске и усталости
на закатном разливе седин.
Ну да празднуй же, клеть выше пояса,
скоморошества крест ледяной,
клокотанье безликого логоса
да паучью шарманку вполголоса
в безгреховности хляби грудной.
* * *
Я умру -
сигарета погаснет
и меж скал шелохнется прибой,
ветерок шелестнет меж акаций
и всплакнет под шумок надо мной.
И в классической скорби мгновенья
будет мне благодатная весть:
жил я в полном согласье с твореньем
всех других земнородных существ.
Ничего я иного не делал,
не пыхтел, выбиваясь из сил,
но последнюю ложку к обеду
с кем-нибудь непременно делил.
Был я в сговоре с ветром и снегом,
ревновал их к деревьям всерьез,
никогда не заигрывал с Небом,
хоть порой умилялся до слез.
Что ж,
пускай догорит сигарета,
пусть меж скал шелохнется прибой -
каждой твари когда-нибудь где-то
обязательно нужен покой.
По краю игры
Дожил я до серой шапки,
увенчавшей жизнь мою,
проторчавший в мире шатком
жизни сладкой на краю.
Лишь идеи, мысли, споры
о пороках мировых,
о царях, на казни скорых,
о рабах покорно-злых.
Крики, взмахи, звон бессонниц,
гибель тела, плач души,
рюмка водки - для фасона,
для прокорма - горсть лапши.
Но на днях дружок мой новый,
парень клевый и поэт,
мне сказал: "На что вы, Лева,
потеряли столько лет?".
И добавил, что к идеям
равнодушен был всегда,
