идейные лица с домашним усердьем,
а где-то безлюдные грозные дали
по ним иссыхали и выли медведем.
На жизни несладкой,
увесистых книгах
на дно опускались высоких понятий,
и все этажи человеческой кладки
насквозь протыкали глазами распятий.
И знали, как надо,
и знали, как верно,
как будто в ноль три позвонить с автомата -
и скорая помощь, пожалуйста, рядом
с сестрой конопатой, с очкариком-братом.
Таится возможность
в ночи, а не выбор,
больной несомненно на грани двоякой,
но утро приходит всегда непреложно,
и так же, наверное, лает собака.
* * *
Было солнечно, стекла потели,
бил озноб, несмотря на тепло,
мы сидели на мятой постели,
хоронясь с головами в пальто.
И дыханьем касаясь друг друга,
воспаряли, дрожа, к небесам,
оставляя вчерашнюю ругань
прогоревшим вчерашним устам.
И камина веселые блики,
отражаясь на голой стене,
словно тени распутниц великих,
нашу дрожь разделяли вполне.
Наяву ли, во сне ли случилось,
иль на белом коне принесло:
было солнечно, печка топилась,
бил озноб, несмотря на тепло.
* * *
Февральским вечером морозным
я шел, выгуливая пса,
покой и тишь, и небо в звездах,
и в грозном таинстве леса.
И снег блестел слежалой коркой
пригорками по сторонам,
и пес, в него уткнувшись мордой,
все нюхал что-то здесь и там.
Я наблюдал его движенья
и мыслью вялой отмечал,
как недоступно нам творенье
простейших жизненных начал:
Заботы пса, дыханье леса,
холодность неба, свет звезды,
волненья ангелов и бесов
в едва намеченной груди.
А между тем, на серой ленте
дороги - только подошли -
как будто кто-то крепкой плетью
хватил по мякоти души.
То свастика из белой краски
была впечатана в асфальт,
и тленный дух усатой маски
витал над нею, словно скальп.
Не долго думая, конечно,
мой пес, красивый и большой,
задрав слегка одну конечность,
побрызгал их святой мочой.
Соблазн последовать примеру
родного пса давил всерьез,
но отвлекала мысль не в меру
о смысле жизни, леса, звезд.
* * *
Т. Ш.
Судьба ковыляла, плененная рокотом
и хмелем земной маяты,
я встретил тебя в окружении ропота,
в трескучих тисках немоты.
Мятежник, крикун и педант по призванию,
а ты первоклассница всласть,
во всю отдавала себя узнаванию
на голос, на краску, на масть.
И я узнавал в тебе детство бездомное
и драк безоглядных красу:
почти что блатное и вдоволь голодное,
росло, ковыряясь в носу.
Сейчас нам-то что! И носы вроде в целости,
и росчерк пера и бровей,
и если не первой нам кажутся спелости,
то все же единых кровей.
Единого клекота клапаны где-то там
(внизу, под сорочкою - что ль?),
как рифма - два звука с единою метою -
небесных слияний пароль.
Качается лист, золотистый под влагою,
не маятник, а ворожит,
приди, оборви его писк и с отвагою
другой эпилог подскажи.
* * *
Бегут, бегут года
за тридевять земель -
туда и никогда уже оттуда.
Я знаю - там и мне
постелена постель,
но я еще не тороплюсь покуда.
* * *
Прихотливо, случайно и живо
преподносит нам память порой
заметенный судьбой суетливой
позабытого прошлого слой.
Был я грузчиком после занятий,
удлиняя стипендии длань,
рос живот у тебя, словно спятил,
никакую не жалуя ткань.
Будни шли, сарафаны трещали,
и однажды заметили мы,
что все женщины в городе стали
выше носа носить животы.
Ну буквально, куда ни посмотришь
(солидарность ли в деле таком?),
стало первой заботою модниц
украшать свой наряд животом.
Животы, животов, животами -
словно поле гигантских цветов
колосилось и спело пред нами
в ожиданье двуногих плодов.
Вместо радости, чувство досады
поселилось во мне, как на грех:
пополненье Господнего сада
оказалось доступным для всех.
Еврейская тема
Как будто добавка и звука, и краски
к любому реченью, картине, перу,
еврейская тема - загвоздка, закваска,
завязка души и свечи на ветру,
И соли, и перца, и криков напрасных,
и шутки, почти со слезой наравне,
на белом - белее,
на черном - чернее,
на боли - больнее и круче вдвойне.
Еврейская тема - причин подоплека,
ужимка, ухмылка, увертка, скандал.
Куда нам деваться, коль Бог наш, нивроко,
еще двух Богов ненароком создал?
Три четверти мира - еврейская тема
и в вере, и в звере - во тьме и в огне:
на белом - белее,
на черном - чернее,
на боли - больнее и круче вдвойне.
* * *
Ведь все начиналось
с какой-то песчинки,
с какой-то молекулы,
льдинки,
луча,
не знала различий
ни в роде, ни в виде
та самая первая
наша душа.
Христианский завет
сотворен был евреем,
египетский принц
(и, возможно, - араб)
принес иудеям
и тору, и веру,
и все, с чем мы строим
и душу, и град.
О люд шебутной,
перед новым насильем
назад оглянись
сквозь сплетенье креста,
вглядись, как скорбит
Богоматерь Мария -
еврейка, что нам
подарила Христа!
Но в буйном беспамятстве
прет эпопея,
и прыгают буквы,
срываясь с листа:
араб никогда
не признает еврея,
еврей никогда
не признает Христа.
...Пускай не о том
ты тогда горевала,
и площадь кричала
пускай не о том -
мы только модели
вселенского шквала,
не надо сначала:
опять переврем.
* * *
Стаканы, стаканы, стаканы -
родимых напевов ключи,
мы водку глушили стаканами,
к вершинам стаканами шли.
О что за весомое слово
(сплетенье потерь и удач)!
Великой державы основа -
партиец, стакан и стукач.
- Мы дети стаканьего рая,
стаканьей семьи алкаши, -
сказал мне, стакан поднимая,
мой друг в барнаульской глуши.
