По жадным до влаги листьям пробежался первый порыв ветра. Пробный. Несильный. Макушки елей в ближайшем перелеске уже кланялись второму порыву стихии, пытаясь выпрямиться при малейшем послаблении крепчающей стихии. Стайка молодых берёзок возле телятника чуть ли не гнулась к земле. Где-то загремело железо. Где-то упало, погромыхивая под ветром. Брызнула молния. И тут же взорвался гром. Кто-то закричал. Стало темно так, что, казалось, наступает ночь. Дождя всё не было. Его ждали как разрешение начинающей свой танец стихии. Ветер размётывал всё на своём пути. Летало сено, мусорные пакеты, жестяные банки катились по дороге.
Ударил церковный колокол неподалёку. И вдруг ветер стих. Стало ещё темнее и было лишь слышно, как, ещё не успокоившиеся от грозовой атаки, шепчутся растрёпанные деревья и травы.
И вот на листья упала первая капля, за ней другая, и целая стена грозовой влаги ударила в землю. Снова поднялся ветер и закружил всё вокруг, ударяя косыми нахлёстами дождя по всему, что попадалось на пути.
– Ух, силища! – прошептал Свирин, высовываясь на улицу. – Ну и лупит!
– Хорошо бы ненадолго, а то зарядит до вечера, и не вылезешь, – подошёл Черёмухин и тоже выглянул наружу – Гроза. Должна пройти скоро.
Сели опять. Разговорились. И разговор пошёл не о рыбалке, а как это говорится, ну, в общем, ещё об одном интересном предмете – о женщинах.
Свирин рассказал, что женат. Познакомился с женой совсем недавно, два года назад. Ему сорок. Она моложе на десять лет. Детей нет. И хотел было поинтересоваться у соседа про его семейные дела, но тот опередил его вопросом.
– А что для вас красота?
– Это вы сейчас про женщин вообще спросили? – поинтересовался Свирин и заглянул в глаза Черёмухину снизу вверх.
– Ну да… Женская красота.
– Могу сказать… – Свирин почесал свой влажный затылок. Застенчиво улыбнулся. – Я вот раньше много в электричках ездил по работе. Сядешь в вагон, а напротив тебя сидит какая-нибудь случайная красотка, да такая, что глаз не отвести. Так вот, я даже, для себя, их сортировать начал – с какой только бы познакомился, с другой посидели бы где-нибудь поболтали, с иной сразу пошёл бы в загс, а некоторые прямо-таки были не в моём вкусе. Я их и по фигурам различал. Какая мне статную породистую лошадь напоминает, другая, как утица на коротких ножках, переваливается, ещё одна, словно колобок, и не поймёшь, как это у неё вообще получается – ходить…
– А вот я мало подвержен внешнему впечатлению, – включился в разговор Черёмухин. – Я, конечно, не идеалист с платоническим уклоном, но ценю в женщине внутреннюю красоту. Хотя понять её и почувствовать очень сложно.
– А как же тогда? – полюбопытствовал Свирин. – Чем её измерить?
– Лучше всего, конечно, временем… Это я теперь понимаю. А раньше, когда метался в юности в поисках счастья, совсем другие мерки были. И одна мерка таки мне сгодилась…
– Что за мерка, интересно? – Свирину становилось любопытно слушать собеседника. Затеянный им разговор возымел продолжение.
– А простенькая такая мерочка. Сердце. И я благодарен Богу, что дал он мне её. Иначе бы пропал совсем.
– А что, много испытали в жизни?
– Да не особо много… – признался Черёмухин. – Была у меня одна история… Я в тот год потерял работу. Работал инженером на заводе. Пришёл новый хозяин. Коммерсант. Завод, говорит, теперь мой. Приведу своих. А вы уходите. Осталось только несколько человек. Я в их число не попал. И забухал. Мне было тогда тридцать с небольшим. Пил я не столько от тяги к водке, а было обидно за родной завод, за дело своё, за страну, которая разваливалась на глазах. Стал всё пропивать подчистую. Мать на меня смотреть не могла. Уехала на дачу жить. Жена с дочкой к тёще сбежала. Развелась со мной тут же. И остался я в квартире один. Утром встаю. Беру что есть в доме – несу продавать. Пью. Не хватает. Несу опять продавать. Пью. Валюсь спать. И утром снова в поход. Так продолжалось почти полгода. И вот однажды ко мне заходит женщина…
Черёмухин опустил глаза. Видно, вспомнилось что-то такое, что неприятно было вспоминать, но он пересилил себя и продолжил:
– Это она мне потом рассказывала… Мы с ней раньше учились вместе в институте. Дружили. Она у меня была в гостях несколько раз. Помогала с зачётами, курсовыми. Потом как-то разбежались. Но, получается, знала, где я живу. И однажды оказалась поблизости. Решила зайти наобум в гости к студенческому другу. Подошла к дому. Проскочила в подъезд. Поднялась в лифте на мой этаж. Позвонила в дверь. Квартира была не заперта. Я, когда пил, всегда держал её незапертой, боялся чего-то, сам не знаю чего. Страх замкнутого пространства на меня нападал, что ли. Боязнь одиночества. Да и зашёл бы кто ко мне – всё не одному куковать, пообщались бы… Вот она и зашла. И увидела нечто в образе человеческом. Запахи и обстановка в квартире были соответствующие. На кровати валялся грязный и вонючий алкаш, вокруг которого по комнате были разбросаны пустые водочные и из-под всякого прочего пойла бутылки. Я лежал на боку лицом к стене и стонал…
Черёмухин передернул плечами.
