Действительно, перемена была разительна. На обоих берегах реки лежали открытые луга, поросшие травой, вершины холмиков были украшены изящными деревьями, явно кем-то посаженными, поскольку изысканность и упорядоченность пейзажа свидетельствовали о человеческой заботе. Сколько хватал глаз, луга поднимались и опускались с размеренностью английского парка. Путешественники встали и облокотились на леер.
– Вылитый Арундель или Виндзор [64] , – продолжил мистер Флашинг, – если не считать вон тот куст с желтыми цветами. Господи Боже, посмотрите!
Ряд бурых спин задержался на мгновение, а потом запрыгал, как будто по волнам, и пропал из виду.
В первый момент никто не поверил, что они действительно видели живых зверей на воле – это было стадо диких оленей, – и зрелище вызвало детскую радость, которая развеяла мрачное настроение.
– Я в жизни не видел никого крупнее зайца! – воскликнул Хёрст с искренним восторгом. – Какой же я осел, что не взял свой «Кодак»!
Вскоре после этого пароходик замедлил ход и остановился, а капитан сказал мистеру Флашингу, что пассажирам было бы приятно совершить прогулку по берегу; если они предпочтут вернуться через час, он доставит их в деревню, а если им угодно пройтись – осталась всего миля-другая, – то он будет ждать их у пристани.
Дело было решено, их опять высадили на берег, а матросы, достав изюм и табак и облокотившись на леер, стали наблюдать, как шестеро англичан, чьи костюмы и платья выглядели так странно на фоне зелени, побрели прочь. Матросы расхохотались какой-то шутке – вряд ли весьма приличной, – а затем отвернулись и вольготно разлеглись на палубе.
Сойдя на землю, Теренс и Рэчел сразу же пошли вместе, чуть впереди от остальных.
– Слава Богу! – воскликнул Теренс, глубоко вздохнув. – Наконец-то мы одни.
– Мы пойдем впереди и сможем поговорить, – сказала Рэчел.
Но хотя несколько ярдов, отделявшие их ото всех, позволяли им говорить друг другу что угодно, оба молчали.
– Ты любишь меня? – наконец спросил Теренс, делая мучительное усилие, чтобы прервать тишину. И говорить, и молчать было одинаково трудно, поскольку в молчании они остро ощущали присутствие друг друга, но все слова казались либо слишком банальными, либо слишком значительными.
Рэчел пробормотала что-то нечленораздельное, закончив вопросом:
– А ты?
– Да, да, – ответил он; но сказать надо было так много, и теперь, наедине, казалось необходимым сблизиться еще больше и преодолеть барьер, который вырос после их последнего разговора. Это было трудно, даже страшно и вызывало непривычную неловкость. То все представлялось ему вполне ясно, то он опять терялся.
– Начну сначала, – сказал он решительно. – Расскажу тебе то, что должен был рассказать раньше. Во-первых, я никогда еще не любил женщин, но женщины у меня были. Потом, у меня есть большие недостатки. Я очень ленив, я человек настроения… – Он настоял, несмотря на ее протестующее восклицание: – Ты должна знать о моих худших качествах. Я сластолюбив. Меня одолевает ощущение бесполезности, никчемности… Наверное, я вообще не должен был просить твоей руки. Во мне есть снобизм, я тщеславен…
– Наши недостатки! – вскрикнула Рэчел. – Какое они имеют значение! – А потом спросила: – Я люблю? Это и есть любовь? Мы должны пожениться?
Очарованный ее голосом, самим ее присутствием, Теренс воскликнул:
– Ах, Рэчел, ты свободна! Тебя не изменит ни время, ни брак, ни…
Голоса остальных продолжали звучать за ними, то ближе, то дальше, и особенно выделялся смех миссис Флашинг.
– Брак? – повторила Рэчел.
Им в спину опять начали кричать, предупреждая, что они слишком отклонились влево. Скорректировав направление, Теренс продолжил:
– Да, брак.
Ощущение, что они не смогут соединиться, пока она не узнает о нем все, заставило его опять пуститься в объяснения:
– Все, что во мне есть плохого, с чем мне приходилось мириться – за неимением лучшего…
Рэчел что-то прошептала о своей жизни, но не смогла описать, какой она видится ей сейчас.
– И одиночество! – продолжал он. Он представил, как вместе с ней идет по лондонским улицам. – Мы будем вместе гулять, – сказал он. Простота этой перспективы сняла напряжение, и они впервые рассмеялись. Они были бы рады взяться за руки, но их еще не оставило смущение перед глазами, уставившимися на них сзади.
– Книги, люди, места… Миссис Натт, Грили, Хатчинсон, – бормотал Хьюит.
С каждым словом понемногу рассеивался таинственный туман, окутывавший их в глазах друг друга, отчего их общение становилось все более естественным. Сквозь знойный южный пейзаж все казалось им яснее и более живо, чем раньше. Как в тот раз, когда Рэчел сидела у окна гостиницы, она увидела весь мир где-то внизу и в истинном свете. Время от времени она с любопытством смотрела на Теренса, разглядывала его большой серый пиджак и лиловый галстук, разглядывала мужчину, с которым ей предстояло провести всю жизнь.
После одного из таких взглядов она тихо проговорила:
– Да, я люблю. Нет сомнений, я люблю тебя.
