– Романы, – повторила она. – Зачем писать романы? Писать надо музыку. Понимаете, музыка… – Она отвела взгляд. Как только заработал ее мозг, выражение ее лица изменилось и она стала менее притягательной. – Музыка идет прямо к сути. Она говорит сразу все, что нужно сказать. А писательство мне кажется таким… – Она замолчала, подыскивая выражение, и поскребла пальцами землю. – Оно похоже на чирканье о спичечный коробок. Большую часть времени, что я сегодня читала Гиббона, мне было жутко, адски, дьявольски скучно! – Она засмеялась, глядя на Хьюита, который засмеялся в ответ.
– Я не буду давать вам книги, – заметил он.
– Почему, – продолжила Рэчел, – я могу смеяться над мистером Хёрстом с вами, но не при нем! За чаем я была совершенно подавлена – не его безобразностью, а его умом. – Она нарисовала руками круг в воздухе. Речел с радостью осознала, как легко ей говорить с Хьюитом; шипы или зазубренные углы, которые царапают поверхность отношений между людьми, сточились.
– Я заметил, – сказал Хьюит. – Что не перестает удивлять меня, – он настолько успокоился, что смог закурить сигарету, и, чувствуя, как Рэчел легко с ним, сам пришел в легкое и счастливое расположение духа, – так это уважение, которое женщины, даже образованные, очень способные женщины, питают к мужчинам. Наверное, мы имеем над вами власть вроде той, что, как говорят, мы имеем над лошадьми. Мы кажемся им в три раза больше, чем мы есть, – иначе они никогда не подчинились бы нам. Поэтому я склонен сомневаться, что вы чего-нибудь достигнете, даже получив избирательное право. – Он задумчиво посмотрел на нее. Она казалась спокойной и чуткой и очень юной. – Понадобится не меньше шести поколений, пока вы станете достаточно толстокожими, чтобы ходить в суды и деловые конторы. Представьте, насколько груб обычный мужчина. Рядовой, много работающий, честолюбивый стряпчий или делец, которому приходится кормить семью и блюсти свое положение. Ну и, конечно, дочери обязаны уступать дорогу сыновьям; те должны получать образование, стращать окружающих и пихаться локтями, чтобы кормить жен и детей, и так далее все сначала. А женщины остаются на заднем плане… Вы серьезно считаете, что избирательное право принесет вам благо?
– Избирательное право? – переспросила Рэчел. Она представила себе маленькую бумажку, которую надо бросать в ящик, и только тогда поняла, о чем Хьюит спрашивает; они посмотрели друг на друга и улыбнулись нелепости вопроса. – Мне – нет, – сказала она. – Но я играю на фортепьяно… Мужчины правда такие? – Она вернулась к тому, что ее интересовало. – Вас я не боюсь. – Она просто посмотрела на него.
– О, я не типичен, – ответил Хьюит. – У меня пять-шесть сотен годового дохода. И потом, слава Богу, никто не принимает романистов всерьез. Конечно, если все относятся к человеку очень-очень серьезно, это служит компенсацией за скуку его профессии: он получает назначения и степени, занимает посты, имеет титулы и множество букв после фамилии, носит ленточки… Я им в этом не завидую, хотя иногда меня поражает – что за удивительное варево! Мужская концепция жизни – это просто чудо природы: судьи, чиновники, армия, флот, парламент, лорд-мэры, – мы состряпали из этого целый мир! Теперь возьмем Хёрста. Уверяю вас, после нашего приезда дня не прошло без обсуждения того, остаться ему в Кембридже или пойти в адвокатуру. Ведь это его карьера, его священная карьера. Если я слышал об этом двадцать раз, то его мать и сестры – раз пятьсот, я уверен. Вы легко можете себе представить эти семейные советы и как сестру отсылают кормить кроликов, потому что комната для занятий нужна Сент-Джону: «Сент-Джон работает», «Сент-Джон просил принести ему чай». Разве вам это не знакомо? Ничего удивительного, что Сент-Джон считает это делом особой важности. Так и есть. Он должен зарабатывать на жизнь. А сестра Сент-Джона… – Хьюит помолчал, пыхнув сигаретой. – Ее, бедняжку, никто не принимает всерьез. Она кормит кроликов.
– Да, – сказала Рэчел. – Я кормила кроликов двадцать четыре года, теперь это кажется нелепым. – Она глубоко задумалась. И Хьюит, который говорил все, что приходило ему в голову, вдруг понял, что сейчас она не против поговорить о самой себе; этого хотелось и ему, поскольку так они могли лучше узнать друг друга.
Она стала вспоминать свое прошлое.
– Как вы проводили день? – спросил Хьюит.
Рэчел ответила не сразу. Вспоминая свой день, она увидела его разделенным трапезами на четыре части. Это деление было очень жестким, и все содержание дня следовало распределять между четырьмя жесткими барьерами. Такой представала ее жизнь, когда она вспоминала прошлое.
– Завтрак – в девять, обед – в час, чай – в пять, ужин в восемь, – сказала Рэчел.
– Ну, а что вы делали утром?
– Часами играла на фортепьяно.
– А после обеда?
