— Послушай, Рэчел: «Возможно, Хью (это герой, он литератор) в момент женитьбы не больше, чем любой способный юноша с воображением, понимал, что за пропасть отделяет потребности и желания мужчины от потребностей и желаний женщины… Сначала они были очень счастливы. Пешеходная экскурсия по Швейцарии была для обоих временем радостного дружеского общения и волнующих откровений. Бетти оказалась идеальным другом… Они выкрикивали друг другу строки из „Любви в долине“[66] среди снежных склонов Риффелхорна (и так далее и тому подобное — описания пропускаю)… Но в Лондоне, после рождения мальчика, все изменилось. Бетти была превосходной матерью, но довольно скоро она обнаружила, что материнство — как эта роль понимается обеспеченным классом — не забирало всю ее энергию. Она была молода и сильна, с крепкими руками и ногами, с телом и мозгом, которые настоятельно требовали деятельности… (Короче, она стала устраивать званые чаепития.) Он возвращался домой поздно после замечательной беседы с Бобом Мерфи в его прокуренной, заставленной книгами комнате, где двое мужчин открывали друг другу свои души. В ушах стоял гул уличного движения, туманное лондонское небо тяжко давило на мозг… он обнаружил, что среди его бумаг набросаны женские шляпки. В передней было много женской одежды и до нелепости маленьких женских туфель и зонтиков… Потом начали приходить счета… Он попытался поговорить с ней откровенно. Она лежала на большой шкуре белого медведя в их спальне, полуодетая, потому что они собирались идти ужинать с Гринами в „Уилтон Крессент“, в красном свете огня, горевшего в камине, мерцали и переливались брильянты на ее обнаженных руках и прелестном изгибе груди — она являла зрелище восхитительной женственности. Он все простил ей. (Дальше идет все хуже и хуже, и наконец страниц через пятьдесят Хью едет на выходные в Суонидж „и разбирается в своих чувствах, бродя по холмам над Корфом“[67]… Так, эти пятнадцать страниц мы пропустим.) Вывод такой: они были разными людьми. Возможно, в далеком будущем, после того, как многие поколения мужчин будут бороться и потерпят поражение, как сейчас он должен бороться и потерпеть поражение, женщина действительно станет тем, за кого она сейчас себя выдает, — другом и товарищем, а не врагом и паразитом мужчины». Кончается тем, что Хью, бедняга, вернулся к жене. Исполнил долг женатого человека. Господи, Рэчел, — закончил Теренс, — неужели и у нас так будет, когда мы поженимся?
Вместо ответа она спросила:
— Почему люди не пишут о том, что они чувствуют?
— А, в том-то и трудность! — вздохнул Теренс, отбрасывая книжку.
— Как же будет, когда мы поженимся? Что люди действительно чувствуют?
Казалось, Рэчел посетили сомнения.
— Сядь на пол, а я на тебя посмотрю, — повелел Теренс. Положив подбородок на его колено, она взглянула ему в глаза.
Он с любопытством стал рассматривать ее.
— Ты не красавица, — начал он. — Но мне нравится твое лицо. Мне нравится, как твои волосы сходятся книзу. И глаза тоже — они будто никогда ничего не видят. Рот у тебя великоват, и щекам не помешало бы побольше румянца. Но что мне по душе в твоем лице — оно заставляет гадать, о чем же таком ты думаешь? Так и хочется сделать вот так. — Он сжал кулак и тряхнул им так близко от ее лица, что она отпрянула. — Потому что теперь у тебя такой вид, будто ты хочешь пристрелить меня. Бывают минуты, — продолжил он, — когда, если бы мы стояли рядом на скале, ты столкнула бы меня в море.
Завороженная его взглядом, она повторила:
— Если бы мы стояли рядом на скале…
Быть сброшенной в море, чтобы волны кидали ее туда и сюда и носили у основания мира, — эта картина восхитила ее. Она вскочила и начала метаться по комнате, сгибаясь, отталкивая в сторону столы и стулья, борясь с воображаемыми волнами. Теренс наблюдал за ней с удовольствием: она как будто прокладывала себе путь, победно преодолевая препятствия, которые будут мешать им на пути их жизни.
— Похоже, это действительно возможно! — воскликнул он. — Хотя я всегда думал, что это самое невероятное на свете, — я буду любить тебя всю жизнь, наш союз будет неподражаемо восхитителен! Ни секунды мира и покоя! — Он поймал ее, когда она проходила мимо, и они стали бороться за главенство над воображаемой скалой, под которой бушевало воображаемое море. Наконец Рэчел была повергнута на пол и попросила пощады, хватая ртом воздух.
— Я русалка! Я могу уплыть! — крикнула она. — Так что игра окончена.
Ее платье было разорвано поперек, и после того, как был заключен мир, она достала нитку с иголкой и принялась за починку.
— А теперь, — сказала Рэчел, — посиди спокойно и расскажи мне о мире, расскажи обо всем, что в нем происходило, а я расскажу тебе… Так, о чем я могу рассказать? Я расскажу о мисс Монтгомери и речной прогулке. Представляешь, она оказалась одной ногой в лодке, а другой — на берегу.
