Мы помолчали. Разговор почему-то не клеился.
— Может, зайдешь чашку кофе выпить? — спросила я, когда мы подъехали к моему дому.
— Спасибо, не могу. Мне еще поработать малость надо. — Он заговорщически подмигнул. — Из вашего района сейчас косяком едут.
— Кто? — не поняла я.
— Клиенты. — И он кивнул в направлении стоянки такси, где выстроилась длинная очередь.
А-а-а…
— Что делать, — развел руками Борис. — Жить-то надо. Как говорится, не в деньгах счастье, но и не в их отсутствии. Правильно?
— В общем, правильно.
— Ну вот. Передавай привет бабушке, она у тебя славная. Надеюсь, уже не сердится на меня?
Боря захлопнул дверцу и, высунувшись из окна, оглядел меня критически.
— Слушай, а хочешь, я тебя по блату к нам в контору устрою? Диспетчером. Хорошее место. Приоденешься. Ей-богу, не пожалеешь. Подумай, а?
Он пришел в двенадцать пятнадцать — в точно указанный диспетчером «аварийки» срок.
— Ждали?
И ярко улыбнулся. Сверкнули ровные, как у киноактера, зубы.
— Проходите, проходите, — заторопилась я. — Над раковиной из трубы…
— Момент! — сказал он. И, стягивая кожаный пиджак, спросил: — Где тут у вас вешаются?
— Вот, пожалуйста! — распахнула я дверцы стенного шкафа.
Он аккуратно пристроил пиджак на «плечики», тронул расческой рыжеватые кудри.
— Позавчера, когда муж чистил картошку, — начала я свои объяснения, — из трубы…
— Момент!
Открыв «дипломат», он достал портативный японский магнитофон и нажал на блестящую кнопочку. Дневная тишина квартиры взорвалась бешеными ритмами:
— Ва-ва-ва-ва!.. Ва-ва-ва-ва!..
Я вздрогнула.
— Не нравится? — искренне огорчился он. — Момент!
Надавил на другую кнопочку, и прихожую заполнил темпераментный голос популярной певицы:
— Жизнь невозможно повернуть назад!..
В такт этому философскому напеву он, пружиня подошвами фирменных «кроссовок», протанцевал на кухню. Оглядел раковину, присвистнул. Затем вытащил из «дипломата» разводной ключ, паклю, какой-то патрубок.
— Жизнь невозможно поверну-уть назад!.. — замурлыкал он, принимаясь за работу.
Обрезок проржавевшей старой трубы полетел на пол. Я наклонилась, чтобы его поднять.
— Момент! — вежливо отстранил он меня локтем. И мягко посоветовал: — Посидите отдохните. Я быстро!
В комнате я опустилась в кресло. Стало вдруг неловко, что я одета в тусклое домашнее платье из штапеля, что на ногах — шлепанцы, а волосы плохо выкрашены. Что я сто лет не была в театре, пропускаю выставки, а как танцуют уже, наверное, так никогда и не вспомню. Захотелось красиво закурить, посидеть вечером в каком-нибудь баре, загадочно поглядывая из-под ресниц на своего спутника. Что из того, что им будет, скорее всего, мой собственный муж? Разве образ жены не должен хоть изредка окутываться таинственной дымкой? Эго освежит устоявшиеся чувства…
— Жизнь невозможно поверну-уть назад!..
А на кухне деликатно — чтобы не мешать мне отдыхать! — позвякивали инструменты.
«Какие, однако, подросли ребята! — подумалось мне. — До чего же мы нынче дожили! Музыка, красота, обаяние! Это тебе не какой-нибудь прежний дядя Вася в промасленных кирзухах и сплюснутой кепке. Это, это…»
Слов для развития пришедшей в голову мысли у меня больше не находилось. Я встала и заглянула в шкатулку из Хохломы, где у нас хранится семейный бюджет. Рубль, еще рубль… Трояк… Пятерка… Не густо! А до моей ближайшей библиотекарской зарплаты — неделя. Правда, у мужа в КБ дадут раньше, в пятницу…
— Принимайте работу! — крикнули из кухни…
Обновленный кран сиял. Вместо ржавой трубы красовалась другая — целехонькая.
— Спасибо! — восхищенно сказала я. — Огромное вам спасибо!
В ответ он — скромно улыбнулся своей киноактерской улыбкой. Затем собрал инструмент, упрятал его в «дипломат», выключил «Сони» и надел кожаный пиджак. Свежее лицо его было спокойно и полно достоинства.
Я комкала во влажной ладони пятерку. Дать или не дать? Обидеть человека легко… Хоть бы намек какой-никакой подал! Глазом бы повел!
Но намека не последовало. А голубой его глаз скосился в сторону лишь для того, чтобы взглянуть на висящий на стене эстампик: группа берез в осенней листве.
— Природой увлекаетесь? — осведомился он.
— Увлекаемся… — пробормотала я.
Он четким движением указательного пальца отвел защелку дверного замка.
— Будьте!
Я схватила его за кожаный рукав:
— Прошу вас! Умоляю!
— В чем дело? — вскинул он, оборачиваясь, светлые брови.
Покраснев до самых корней своих плохо прокрашенных волос, я протянула ему пятерку. Терзал стыд, что она такая мятая и потрепанная.
— Вот…
Видимо пожалев меня, он просто, не чинясь, взял скомканную бумажку.
— Грацие, синьора!
Почему-то даже не удивило, что он поблагодарил меня по-итальянски.
Двери захлопнулись.
Я снова приоткрыла хохломскую шкатулку. Рубль, еще рубль… Троечка… Ничего! Как-нибудь продержимся. Не надо только позволять себе лишнего.
