Художник от кого-то слыхал, будто Вентейлю грозит умопомешательство. И он начал уверять, что кое-где это можно почувствовать в сонате. Свану утверждение художника не показалось нелепым, но все-таки оно озадачило его: ведь чисто музыкальные произведения лишены той логичности, отсутствие которой в человеческой речи является признаком безумия; безумие, слышащееся в сонате, представлялось ему таким же загадочным, как бешенство собаки, бешенство лошади, хотя такие случаи и наблюдаются в жизни.
– Оставьте меня в покое с вашими учителями, вы знаете в десять раз больше, чем он, – возразила доктору Котару г-жа Вердюрен тоном женщины, имеющей мужество высказывать свои мнения без обиняков и давать отпор тем, кто с ней не согласен. – По крайней мере, вы не морите своих больных!
– Но ведь он же академик! – с насмешкой в голосе заметил доктор. – Тот больной, который предпочитает умереть от руки одного из светил… Куда больше шику, если сказать: «Я лечусь у Потена!»
– Что? Больше шику? – переспросила г-жа Вердюрен. – Стало быть, нынче есть шик и в болезнях? А я и не знала… Да нет, вы надо мной смеетесь! – неожиданно воскликнула она и уронила голову на ладони. – Я-то хороша: спорю с вами совершенно серьезно, а вы, оказывается, меня дурачите.
Вердюрен решил, что по такому пустячному поводу хохотать не стоит, а потому ограничился тем, что пыхнул трубкой и пришел к печальному выводу, что на поприще любезности ему за женой не угнаться.
– Вы знаете, ваш друг нам очень понравился, – сказала г-жа Вердюрен Одетте, когда та с ней прощалась. – Он прост, мил; если и другие ваши приятели – такие же, как он, то приводите их всех.
Вердюрен вставил, что Сван не оценил тетку пианиста.
– Да он еще не приноровился, – возразила г-жа Вердюрен, – с первого раза дух нашего дома не уловишь, к нему нельзя предъявлять такие же требования, как к Ко-тару – давнему члену нашего маленького кланчика. Первый раз – не в счет, тут дай бог найти общий язык. Одет-та! Давайте уговоримся, что завтра мы с ним встречаемся в Шатле[139]. Возьмите его с собой!
– Да нет, он не захочет.
– Ну как угодно. Лишь бы он от нас в конце концов не дернул!
К великому изумлению г-жи Вердюрен, у Свана и в мыслях не было «дернуть». Он появлялся в обществе Вердюренов везде: в загородных ресторанах, где, впрочем, они еще бывали редко, так как сезон не начался, чаще – в театре: г-жа Вердюрен была заядлой театралкой; и когда однажды, у себя дома, она сказала при Сване, что хорошо бы иметь постоянный билет на премьеры, на торжественные церемонии, а то в день похорон Гамбетта́[140] они намучились, Сван, до сего времени умалчивавший о своих блистательных знакомствах, говоривший только о тех, которые ценились не высоко, которые он именно поэтому считал некрасивым утаивать и через которые Сен-Жерменское предместье приучило его завязывать связи в официальном мире, неожиданно заявил:
– Обещаю вам это уладить: перед возобновлением «Данишевых»[141] у вас будет постоянный билет – как раз завтра я в Елисейском дворце завтракаю вместе с префектом полиции.
– То есть как в Елисейском дворце? – взревел доктор Котар.
– Да, у Греви[142], – слегка озадаченный произведенным эффектом, подтвердил Сван.
А художник, будто бы добродушно подшучивая, спросил доктора:
– Что это вас так разобрало?
Обыкновенно, получив разъяснения, Котар говорил: «Ну да, ну да, все понятно», – и больше не выказывал ни малейших признаков волнения. На этот раз последние слова Свана не принесли ему обычного успокоения, – напротив: он был крайне изумлен тем, что человек, сидевший с ним за одним столом, не занимавший никакого официального положения, ничем не знаменитый, бывает у главы правительства.
– То есть как у Греви? Вы знакомы с Греви? – вскричал он с недоверчиво обомлелым видом гвардейца, которого незнакомец спрашивает, можно ли видеть президента республики, и который, поняв из этих слов, как пишут в газетах, «с кем он имеет дело», уверяет несчастного сумасшедшего, что его пропустят к президенту без всяких разговоров, и направляет его в приемный покой при полицейском участке.
– Я с ним хоть и не коротко, но знаком, у нас есть общие друзья (Сван не решился сказать, что один из этих друзей – принц Уэльский); кроме того, он очень гостеприимен, да и завтраки его не представляют ничего любопытного, уверяю вас, никакой пышности у него нет, больше восьми человек никогда за столом не бывает, – ответил Сван: он старался доказать собеседнику, что в отношениях с президентом республики ничего сногсшибательного нет.
Котар, не задумываясь, принял слова Свана за чистую монету и понял его так, что приглашения Греви – не слишком большая честь, что рассылает он их направо и налево. Его уже не удивляло, что Сван бывает в Елисейском дворце, раз доступ туда открыт всем и каждому; Котару даже было жаль Свана: вот, мол, ему, по его же собственному признанию, приходится скучать на этих завтраках.
