– Я бы не сказал, что самое безобразное. У святого Илария есть что посмотреть, но некоторые другие части моей бедной базилики до того обветшали, – ведь это же единственный храм во всей епархии, который не был реставрирован! О Господи! Паперть грязная, старая, но все-таки есть в ней что-то величественное. Гобелены с Эсфирью еще сойдут; я-то бы ломаного гроша за них не дал, а вот знатоки говорят, что они уступают только гобеленам Санса[94]. Впрочем, я признаю, что, если отбросить некоторые натуралистические подробности, художнику нельзя отказать в наблюдательности. Но вот уж витражи! Кому нужны окна, не пропускающие света и даже обманывающие зрение какого-то неопределенного цвета пятнами в храме, где нет двух плит, которые находились бы на одном уровне, – ведь мне же не дают переделать пол под тем предлогом, что это могильные плиты комбрейских аббатов и сеньоров Германтских, бывших графов Брабантских, предков нынешнего герцога Германтского, равно как и герцогини, потому что она тоже из рода Германтов и вышла замуж за своего родственника. (Бабушка в связи с отсутствием интереса к знатным особам в конце концов стала путать все имена и всякий раз, когда при ней упоминали герцогиню Германтскую, уверяла, что она в родстве с маркизой де Вильпаризи. Все помирали со смеху, а она в свое оправдание ссылалась на какое-то приглашение: «Мне помнится, что там было что-то насчет Германтов». Только в этом случае я бывал не на ее стороне: я не мог допустить, чтобы существовала какая-то связь между ее подругой по пансиону и родственницей Женевьевы Брабантской.) Возьмем Русенвиль: теперь это приход фермеров, а ведь в былые времена там, по всей вероятности, жили богато – городок славился фетровыми шляпами и стенными часами. (Почему он стал называться Русенвиль – это мне не совсем ясно. Я думаю, что первоначальное его название было, вернее всего, Рувиль –
– Я убеждена, что если б вы обратились к епископу, он не отказал бы вам в новом витраже, – вяло замечала тетя: ей казалось, что она уже устала.
– Надеяться никому не воспрещено, – возражал священник. – Но ведь как раз епископ-то первый и заговорил об этом злополучном витраже: он стал доказывать, что на нем изображен сеньор Германтский, прямой потомок Женевьевы Брабантской, также принадлежавшей к этому роду, Жильберт Дурной, которому отпускает его грехи святой Иларий.
– Да где же там святой Иларий?
– Есть-то он там есть, в уголку, – вы никогда не обращали внимания на даму в желтом платье? Ну так вот это и есть святой Иларий, тот самый, которого в иных провинциях называют, как вам известно, святой Илья, святой Элье, а в Юре так даже святой Или. Надо вам сказать, что есть еще более любопытные искажения имен святых, чем коверканье на разные лады Sanctus Hilarius. Вот, например, ваша покровительница, милейшая Евлалия, – sancta Eulalia – знаете, в кого она превратилась в Бургундии? Ни больше ни меньше как в Элигия – она стала не святой, а святым. Можете себе представить, Евлалия? После вашей смерти вас превратят в мужчину.
– Насмешник вы, ваше преподобие!
– Брат Жильберта, Карл Косноязычный, был набожный принц, но, рано лишившись отца, Пипина Безумного, умершего от последствий умственного расстройства, он правил со всей самонадеянностью молодого человека, который не получил воспитания, и, если ему не нравилось лицо какого-нибудь горожанина, он истреблял всех жителей до единого. С целью отомстить Карлу Жильберт велел сжечь церковь в Комбре – старинную церковь, ту самую, которую Теодеберт[97], выступив в поход на бургундцев из летнего дворца, – этот дворец находился недалеко отсюда, в Тиберзи (
