Тогда Булатович подошел к туземцу и выстрелил из револьвера почти над самым его ухом. Бедняга от ужаса, видимо, лишился последних признаков сознания. Слуги подняли его на ноги, Булатович взял на себя ношу туземца, и все начали медленно карабкаться вверх. К полудню, совершенно измученные, поднялись на вершину. Нужно было спешно установить инструменты, чтобы наблюдать солнце, когда оно будет в зените.
Отсюда, с вершины, открывался вид на северную часть озера с тремя заливами. В один из них — Рус — впадает Омо. На западе, окруженный горами, лежал залив, открытый Боттего в 1896 году; в следующем году здесь побывал Кавендиш. Но ни тот, ни другой не узнали местного названия залива. Пленный тургана называл его Лабур, и Булатович нанес это название на карту. С юга залив оканчивался длинным мысом, на котором возвышались три пика. Туземец не знал, как называется этот мыс, и Булатович написал на карте свое наименование — Васькин мыс — в честь израненного мальчика, найденного на берегах Омо, вылеченного и выхоженного им и Зелепукиным. Неизвестно почему, оба они стали называть мальчугана Васькой, и вот теперь имя нового подданного императора Менелика появилось на географической карте Булатовича.
Спускаться с горы ничуть не легче, чем взбираться на нее склоны, усыпанные щебнем, так круты, что удержаться на ногах нет никакой возможности. Жара не спадала. В тыкве оставалось несколько глотков воды, и их разделили поровну. До Омо было километров двадцать. Туземца отпустили, как и обещали. Леса, окаймляющие Омо, виднелись у самого горизонта, но путникам казалось, что по мере их продвижения узкая полоска отступает все дальше и дальше. А вокруг лежала желтая голая степь.
Часов в пять вечера из-за кустов вышло стадо коз и баранов, которых туземцы гнали подальше от эфиопов. Усталым путникам, все вооружение которых состояло из одного ружья с тридцатью патронами и револьвера — с десятью, эта встреча не сулила ничего хорошего.
Булатович, как опытный офицер, всегда помнил старое мудрое правило лучший вид обороны — нападение. Не теряя ни минуты, он выскочил из-за кустов и двинулся на туземцев. Расчет его оказался правильным напуганные туземцы — а их было несколько десятков — побросали своих коз и баранов и кинулись бежать, как будто перед ними был не один человек, а, по крайней мере, полк вооруженных до зубов солдат.
Слуги БулатоВича, воодушевленные таким оборотом дела, забыв про усталость, начали преследовать туземцев, хотя нужды в этом не было никакой. Путь был свободен. Однако напрасно Булатович звал слуг, стрелял в воздух. Они скрылись в кустарнике. Ждать их в этом месте было опасно туземцы, опомнившись, могли подкрасться сзади. Если слуги живы, то они направятся к реке.
И Булатович пошел один. Солнце уже село, когда он достиг прибрежного леса и, продираясь сквозь чащу, вышел на высокий и обрывистый берег Омо. Он привязал мула к шашке, воткнутой в землю, а сам по лиане спустился к воде. Вода была теплая и мутная, но путешественнику казалось что вкуснее напитка он в жизни не пробовал.
Теперь предстояло искать следы отряда, уходившего на север. Стало совсем темно, лес стоял вокруг черной стеной. С реки доносился рев гиппопотама. Иногда Булатович слышал, как сквозь чащу продирался слон. То и дело раздавались пронзительные крики ночных птиц. Александру Ксаверьевичу, вообще не ведавшему страха в самых отчаянных положениях, стало жутко в этом враждебном лесу. Еще засветло, пробираясь сквозь чащу, он то и дело натыкался на следы туземцев — потухшие костры, покинутые стоянки, а потом вдруг набрел на эфиопского солдата, видимо разведчика, убитого туземным копьем. Этот лес, вероятно, не был таким безлюдным, как это могло показаться сначала.
Идти дальше стало невозможно. Надо было ждать луны. Булатович сел на землю, привязан поводья мула к руке, и задремал. Сон походил на забытье. Булатович отлично слышал любой, даже малейший шорох, чувствовал каждое движение мула, и в то же время он ясно, отчетливо видел Петербург, своих полковых товарищей… Это был сон из прошлого, в котором одну картину от другой отделял резкий крик птицы или храп мула, учуявшего поблизости зверя.
Наконец, в полночь взошла луна — голубая, огромная. Стало светло. Булатович поднялся. Он пошел на север вдоль берета реки и скоро наткнулся на широкую тропинку, утоптанную людьми и животными. Ее не могли проложить туземцы — людей по тропинке прошло слишком много. Это, несомненно, след эфиопского войска.
К четырем часам утра он вышел к биваку. Его встревоженные слуги не спали, а с горящими головнями бродили вокруг бивака в ожидании хозяина.
Два спутника Булатовича тоже благополучно вернулись почти одновременно с ним прекратив преследование туземцев, они не нашли в себе сил вернуться назад и, как и предполагал Булатович, направились к реке.
