— Вот гады, — пробормотал Мунтяну. — Хотя они на все способны. Ладно, давай поговорим о деле.
В ту ночь дольше, чем обычно, светилось окно председательского кабинета. Спустя два дня поздним вечером в дверь маленького дома, уединенно стоящего на тихой тираспольской улице, постучали двое молодых ребят. Перебросившись с парнями несколькими словами, начальник Трофимова пригласил их войти.
Шандор Фаркаши шел вдоль длинной вешалки, разглядывая висящие на ней костюмы. Их было немного, зато все они были сшиты из дорогой ткани по последней моде.
— У тебя, Иван Степанович, — с улыбкой обратился он к молча стоящему поодаль пожилому человеку в военной гимнастерке с четырьмя треугольниками в петлицах, — выбор прямо как в «Галери Лафайет»[24].
— Не бывал, товарищ командир, мне это их буржуйское барахло ни к чему, век бы его не видал.
В его голосе Фаркаши уловил раздражение и обиду. Старшину перевели на спокойную должность кладовщика Центра недавно по состоянию здоровья, и он не мог примириться с этой, как ему представлялось, унизительной для кадрового служаки работой. Старшина позволял себе поворчать в присутствии начальства. На его ворчание никто внимания не обращал, потому что Иван Степанович отличался большой аккуратностью и содержал свое хозяйство в образцовом порядке.
Фаркаши снял с плечиков темно-серый костюм, повертел в руках, пощупал плотную, добротную ткань. Сбросив свой потертый на обшлагах, уже начавший лосниться синий пиджак, надел новый, придирчиво оглядел себя в зеркале со всех сторон.
— Что скажешь, Иван Степанович? — повернулся он к кладовщику и прочитал в его взгляде неодобрение. — Не нравится? А мне кажется, сидит хорошо. Как будто на меня шили.
— Мне все одно, — проворчал старшина. — Я в этом буржуйском барахле не разбираюсь. Нравится — берите. Только потом сдать обратно не забудьте. Согласно инструкции. Говорите, чего еще надо?
Фаркаши выбрал пальто с широкими ватными плечами, тоже серое, в тон костюма, остроносые полуботинки на толстой двойной подошве, несколько рубашек, скромный, но модный галстук.
— А белья заграничного в твоем хозяйстве нет, Иван Степанович? — без особой надежды спросил он кладовщика.
Извините, исподнего не держим, — ответил тот, заполняя какой-то листок.
— Извините… не держим, — передразнил его Фаркаши. — Ты же не в лавке какой старорежимной у купца в приказчиках служишь, и я ведь тоже не барин какой-нибудь… Плохо, что не держите.
Он не стал объяснять кладовщику, что в одежде человека его профессии все должно быть продумано до последней мелочи. «Ладно, за кордоном сразу и куплю, только бы не забыть, а начальству надо сказать, пусть позаботится».
Кладовщик неумело завернул «обновы». Сверток получился большой и неуклюжий, из бумаги торчали рукава. Фаркаши взялся за дело сам, и пакет уменьшился почти вдвое.
— Однако здорово это вы, товарищ командир, — вымолвил кладовщик и протянул Фаркаши листок с перечнем вещей. — Распишитесь. Так положено, извиняющимся тоном пояснил он. — Вы уж меня, если что не так, извиняйте.
— Да ничего, все в порядке, Иван Степанович. Спасибо. Бывай здоров.
Оставив сверток в своем кабинете, Фаркаши взбежал на четвертый этаж и постучался в дверь.
— Андрей, заходи, давно жду, — русоволосый мужчина пожал руку Фаркаши. — «Андрей» — так на русский манер называли его в Центре. — Все готово. — Русоволосый подошел к массивному сейфу с металлическим изображением саламандры, открыл ключом толстую дверцу. — Держи, — он протянул Фаркаши два паспорта. — Смотри только, не перепутай на границе, подмигнул хозяин кабинета.
Фаркаши полистал твердые негнущиеся страницы чехословацкого паспорта на имя гражданина Чехословацкой республики Иржи Мачека; другой, советский, был выдан Степанову Николаю Константиновичу. В нем уже были проставлены транзитная виза на проезд через Чехословакию и въездная виза посольства Австрии в Москве.
Утром следующего дня у Белорусского вокзала остановилось такси. Прохожие невольно обратили внимание на хорошо одетого иностранца, важно, с достоинством вышедшего из машины. Водитель услужливо подал дорогой кожаный чемодан. Подскочил плечистый носильщик с огромной бляхой на груди, схватил багаж и понес к международному вагону, где иностранец щедро расплатился с носильщиком и зашел в свое купе, сдержанно кивнул попутчику, уже сидевшему на своем месте. До отхода поезда оставалось минут десять, и Фаркаши вышел на перрон. Сделав несколько шагов, он увидел стоящего поодаль от толпы провожающих Соколовского. Тот едва заметно улыбнулся краем губ и отвернулся. Фаркаши понял, что все в порядке, и возвратился в свое сверкающее чистотой и надраенной медью купе. Когда поезд тронулся, он выглянул в окно. Соколовского на перроне уже не было.
