На военно-морской базе нас тепло встретили будущие сослуживцы. В офицерском клубе по случаю прибытия молодоженов была устроена вечеринка, где мы были представлены старожилам и руководству госпиталя. Посетил вечеринку и командующий базой – пожилой генерал, который произнес первый тост за нас и наше светлое будущее. Уже на вечеринке я узнала, что госпиталю требуется операционная сестра, и мне предложили заключить контракт на все время пребывания мужа здесь. Это предложение сразу решало множество вопросов. Во-первых, я не должна была три года подряд мучиться от безделья – такая перспектива пугала меня, а во-вторых, моя работа давала нам дополнительные и немалые деньги, которые не будут лишними в будущем.
Жизнь на военно-морской базе шла напряженная. Флот, находясь в постоянной боевой готовности, все время был в движении. Раненых почти не было, но в госпиталь постоянно попадали больные, требующие терапевтического лечения, хватало также переломов, грыж и аппендицитов. Больше же всего работы нам давало местное население. Весь север Африки приводил, приносил и привозил нам своих больных. Неподалеку от базы постоянно жил своей жизнью целый палаточный город, в котором обитали родственники доставленных к нам больных. Английское военное командование, стремясь поддерживать симпатии местного населения, давало своим госпиталям указание принимать по возможности всех больных, и мы делали свою работу на пределе возможного. Местные жители поступали к нам, как правило, в очень запущенном состоянии. Это в основном были мужчины, в том числе и с огнестрельными ранениями. Разбираться, где и при каких обстоятельствах были получены эти раны, не входило в наши обязанности, и мы лечили и оперировали всех подряд. Женщины попадали к нам очень редко. Поначалу это удивляло меня. Однако потом я узнала, что ислам запрещает им показывать себя иноверцам, но разрешает погибать от самых пустяковых заболеваний и травм без медицинской помощи.
За три года службы на базе мы отлучались с нее всего дважды, в первую и вторую годовщину нашей свадьбы, беря по неделе из полагающегося нам за год отпуска. Остальное мы приберегали на то время, когда нам предстояло ее покинуть. Офицеру полагалось служить в подобных местах три года. После этого его переводили в другое место, давая при этом заслуженный и дополнительный отпуска.
В первый наш краткосрочный отпуск мы поехали в Испанию, в Барселону, где провели дни в праздности, осмотре достопримечательностей и знакомстве с испанской кухней, которая пришлась нам по вкусу. На этой поездке настояла я. Гарри же хотел поехать в пустыню, пожить в лагере кочевников – такая перспектива мне совсем не улыбалась. Вообще, по мере совместной жизни у нас постепенно намечались расхождения во взглядах и интересах по многим направлениям. В основном это касалось нашей будущей жизни. Я мечтала по окончании нашей службы в Гибралтаре как можно скорее вернуться в Англию. Мне хотелось домашнего уюта. Хотелось одеться не в спортивный костюм, а надеть красивое платье, туфли на высоком каблуке, сделать прическу, пойти в театр. А Гарри мечтал отправиться в центральную Африку, пройти по пути, пройденному одним из ее первооткрывателей – Ливингстоном, потом добраться до Кейптауна, там встретиться с доктором Бернардом, который в 1969 году первым осуществил пересадку сердца. Он просто бредил трансплантологией, мечтал как можно скорее выйти в отставку и заняться этим новым направлением в медицине. Об этом он говорил еще до отъезда с моим отцом в нашем доме в Лондоне. Его увлеченность медициной меня радовала. Я тоже делала свою работу с полной отдачей. Но читать литературу по вопросам медицинской практики или по трансплантологии мне было неинтересно. Мне хотелось вернуться в свой старый дом, достать из шкафа уже почти забытых кукол. Больше всего я скучала по одной из них. Собственно, это даже была не моя кукла, а семейная. У нее было свое собственное кресло у камина в нашей гостиной. В пышном старинном платье она сидела перед этим очагом уже больше ста лет. Раз в месяц мама переодевала куклу, которая имела свой гардероб и имя – леди Элизабет. Она была подарена какой-то высокой особой одному из моих предков и стала в доме своеобразной реликвией, причем, вполне одушевленной.
Помню, в детстве мама часто говорила: "Леди Элизабет будет рада", – когда речь шла о моих успехах. Или: "Леди Элизабет будет недовольна", – когда я шалила. Мне казалось, что выражение лица куклы при этом менялось, и я верила в то, что она все понимает и чувствует. Мне трудно было произносить длинное имя куклы, и я стала называть ее Лейли, а потом и все в нашем доме стали ее называть именно так.
Но самое главное, став взрослой женщиной и женой, я захотела завести ребенка, а Гарри к этой моей идее относился совершенно безразлично, что меня злило.
