Серега появился передо мной, когда я полностью утонул в своих мыслях. Он выглядел радостным и оживленным, чего с ним не было уже давно, и я искренне порадовался за него, подумав про себя: "Вот, что может сделать женщина с мужчиной даже в самых тяжелых обстоятельствах". Сразу передо мной возник образ Нины. Он всегда находился где-то совсем рядом и появлялся при каждом удобном случае.
Мы уселись на лавочке и вместо того, чтобы рассказывать, я начал слушать Серегу. Его слова проливали свет на слежку, и мне, конечно, надо было давно встретиться с ним и все рассказать. Оказалось, что еще несколько месяцев назад, когда стало ясно, что Серега уволен с работы с волчьим билетом, и ему никто не может помочь в трудоустройстве, грозит высылка из Москвы за тунеядство, он, грустный и печальный, сел посидеть на лавочке в этом же сквере. Было холодно, и он уже собрался уходить, когда к нему подсел откровенно нетрезвый мужчина средних лет. Почти сразу же он начал жаловаться Сереге на жизнь: с работы выгнали, в доме жена и двое детей, жрать нечего и так далее. Он так разжалобил Серегу, что тот его начал утешать и рассказывать о своих бедах. Мужчина, хоть и пьяный, но слушателем оказался внимательным. К концу разговора он уже совсем протрезвел и пообещал поговорить с нужными людьми, чтобы помочь Сереге. Эту метаморфозу Серега осознал, только придя домой. Он не придал разговору серьезного значения, но через несколько дней в его квартире зазвонил телефон. Звонивший назвался тем самым случайным знакомым из сквера и пригласил Серегу на собеседование. Оно должно было состояться на следующий день почему-то в соседней поликлинике в отделе кадров. Когда Серега пришел туда, он действительно нашел дверь с такой табличкой, за которой оказался пустой кабинет, в центре которого стоял письменный стол, а за ним мужчина, но уже другой. Разговор пошел в форме допроса, в ходе которого Серега рассказал о себе, своих близких, друзьях и работе, наверное, все, что знал сам. Скрывать ему было нечего. Ужасно устал от этого разговора и ушел домой с больной головой. Примерно через две недели его снова вызвали, на этот раз письмом, которое принес посыльный, но теперь его пригласили совсем в другое место, в какой-то научно-исследовательский ин- ститут, где в разговоре участвовало уже несколько человек. Беседа носила уважительный характер. Хозяев интересовало, насколько сложно организовать производство икры в заводских условиях и как скоро это можно сделать. Кроме того, они спрашивали, кого из своих знакомых он хотел бы видеть среди своих ближайших сотрудников. Вот тут Серега и назвал меня. Ничего предосудительного в этом не было и с моей точки зрения, но именно тогда и началась слежка за мной. Я сказал об этом Сереге и показал на мужчин, сидевших на скамейке по другую сторону сквера. Серега покраснел, думая, что я обвиняю его в предательстве, но тут же успокоился. Я сказал, что прекрасно понимаю его и ни за что не осуждаю. Так и было на самом деле. Надо было мне самому, когда понял, что за мной следят, рассказать все Сереге. Мы договорились встретиться завтра, чтобы отметить вместе защиту моего диплома и поговорить о наших делах.
Распрощавшись, я уже через несколько минут был около своего дома. Поставив мотоцикл на его обычное место, я собрался войти в подъезд, но дорогу мне преградил один из моих соглядатаев.
– Извините, – сказал он, – не могли бы вы пройти с нами.
В кинофильмах и детективах такую фразу обычно говорили при аресте матерого шпиона или диверсанта, вежливостью подчеркивая безвыходность положения жертвы. Я оглянулся и увидел, что его напарник стоит позади меня. Все было сделано, как полагается. Я молча пошел с ними. Наручники на меня надеть никто не пытался. Кроме того, на заднее сидение автомобиля, куда меня посадили, рядом со мной никто не сел. Это оставляло какую-то надежду, что я еще не арестован.
