В последующие дни мы еще несколько раз выезжали на природу. Я втянулся в лыжные прогулки, и лыжи уже гораздо меньше меня раздражали. Мне даже стало нравиться. Каждый раз в абсолютно новых местах я верно определял направление движения и выводил нашу маленькую группу в нужное место. Потом мы усложнили эксперимент. На машине подъезжали в какое-нибудь место. Я выходил из нее на пару минут, чтобы осмотреться. Потом ложился на заднее сидение с закрытыми глазами, и машина увозила нас далеко за леса, за поля. Оттуда я вел своего спутника на место нашей остановки, куда возвращалась машина. За все это время я ни разу не ошибся и понял, что мои детские лесные навыки остались при мне. Виктор больше надо мной не посмеивался.
Когда через пару недель окрепший и посвежевший я, наконец, пришел на работу, карусель была уже готова. Четверо рабочих, пыхтя, затащили это сооружение в одну из еще не освоенных нами комнат и наглухо прикрепили к полу. Я сел в кресло. Оно вращалось беззвучно и плавно. Это было именно то, что мне нужно. В центр стола я поместил компас. Интересно, удастся что-нибудь почувствовать из того, что так легко улавливает он. Катаясь на кресле, я прислушивался к себе, но никаких ощущений не возникало. Мне опять стало тоскливо. "Как бы опять к рыбкам вернуться", – подумал я, не двигаясь с места. Еще недели две я просидел в кресле, почти не покидая его. Ко мне заходил Серега, звал меня к себе. Ему было что-то нужно от меня, но я упрямо крутился в кресле, все еще надеясь, что в моей голове заработает собственный компас. Я уже потерял надежду на удачу, но она в этот раз все же не отвернулась от меня. Какой-то механизм внутри меня сдвинулся с места. Сначала совсем слабо, а потом все сильнее и отчетливее я стал чувствовать, как пересекаю линию стрелки. Я сделал себе шторку перед глазами и для верности стал выключать свет, чтобы не подглядывать. Ощущение крепло. Теперь я был уверен, что чувствую свое положение по отношению к компасу. Совершенно точно я мог остановить свою карусель так, чтобы конец стрелки смотрел мне в грудь. Выбрать же, на какой из них попасть, я не мог. Разницу в этих двух диаметрально противоположных положениях почувствовать не удавалось никак. Хотелось думать, что это тоже вопрос тренировки, хотя, вполне возможно, что я впадал здесь в ошибку.
Серега тоже не сидел все это время без дела. Пока я гулял по лесам и катался на карусели, он натащил в свою комнату гору оборудования и, как он говорил, клеточного материала. Под микроскопом он показал мне клетку, которая живо реагировала на поднесенный к ней магнит. Серега рассуждал так: в организме человека полно атомов железа. Они не могут не чувствовать магнитное поле Земли. Другое дело, что у человека нет или просто не развит механизм, с помощью которого он мог бы это чувствовать. А еще, может быть, этот механизм в нем просто перестал работать за ненадобностью много веков и тысячелетий назад, когда люди ютились где-нибудь в пещерах и не покидали свой ареал обитания. Так все это было или не так, но он не видел причин, по которым нельзя было бы усилить чувствительность человека к магнитному полю Земли и сделать ее осознанной возможностью, еще одним органом чувств.
Не прекращая своих тренировок, я начал энергично помогать Сереге в его экспериментах. На них ушло много времени. Серега пытался нащупать механизм программирования живой клетки, воздействуя на нее магнитным и электрическим полями и изучая ее реакцию на него. Я мог помочь ему только совершенствуя и создавая новое, необходимое ему электронное оборудование, которое постепенно заняло все отведенное нам помещение и уже вылезало в коридор. Мы так увлеклись работой, что стали забывать про еду и сон. Я этим никому не мешал. Родители понимали, что я взрослый человек, и довольствовались моими редкими визитами к ним, а вот Серегу дома ждала молодая жена, которая не хотела мириться с постоянным отсутствием мужа. Серега не хотел огорчать ее и иногда на несколько дней выпадал из работы, но потом снова увлекался ею, забывая про дом. Конфликт в их семействе явно назревал.
