Но если бы вот сейчас, сию минуту, выйти и двинуться через тайгу, — что могло быть страшного? Даже не верилось в это погожее утро, что может быть страшно в самом дремучем лесу.
— Иваныч! Ты что же не емши! — услышал Володя голос Елизара Седых. — Папаша велит к столу поспешать. Куды же ты делся?!
— Утро хорошее, Енисей, — пояснил Володя, вставая с челна.
— Утро-то знатно, что говорить, однако! — согласился чалдон.
Они направились вместе к дому.
— Садись, стрекулист, поснедать со всеми. Хозяйством-то за ночь, поди, не поспел завестися? — шутливо сказал старик.
— Не поспел, — согласился Володя. — Спасибо.
— Поснедаешь, тогда и спасибо скажешь!
Горячие шанежки с молоком, яичница, рыба, соленые огурцы — все было вкусно, все казалось каким-то особенным, и Володя с удовольствием сидел за простым, широким, добела скобленным столом в этой многочисленной, старозаветной доброй семье.
Ни Елизар, ни старик больше не напоминали ему про застольную молитву и про его безбожие.
После завтрака Володя вместе со стариком хозяином отправился в лавку, чтобы купить необходимые вещи: лампу, чернил, бумаги с конвертами, марки, ложку, нож, пару тарелок. Там же купил он сахару, чаю, крупы; печные горшки, глиняная миска и сковорода были в занятой им избе.
Старик уговаривал посмотреть ружье. Володя отказался, сказал, что никогда не держал ружья, не умеет стрелять. На большой выбор сетей, рыболовных крючков, поплавков и лесок он тоже не посмотрел.
Старик покачал головой.
— Сирота! — сказал он. — Не рыбак, не охотник, не пахарь, не плотник. Где же тебе взять заработка? Так-то голодом ляжешь! Разве на вашу пособию проживешь?!
— Чего-нибудь поищу. Может, грамота станет кормить, — сказал Володя.
— Грамота в городе кормит, а у нас грамотеев и так довольно. Вот разве сказать попу про часы…
Поповы часы в тот же день были принесены к Володе. Он возился с ними дня три. Каждый день наведывался к нему церковный псаломщик.
— Как делишки, Владимир Иванович? — спрашивал он.
— Тружусь, — отвечал с досадой Володя. Ему не хотелось ронять завоеванный с такой легкостью престиж часовщика, но вторая победа не шла сама в руки, особенно при отсутствии нужных инструментов.
На четвертый день часы все же пошли, но еще целый день пришлось провозиться, пока Володина, избушка наконец огласилась важным, торжественным медным звоном.
И словно все четверо суток караулили эту минуту, — в избу налезло все семейство Седых, от малых до старых, и на всех лицах светилось радостное, доброжелательное сияние, как будто все они, как часовой маятник, были начищены мелом…
«Все они — добрые люди, хорошие люди!» — с ощущением благодарности за их бескорыстное сочувствие подумал Володя.
Придя за часами, псаломщик принёс Володе подушку и одеяло.
— Матушка за работу прислали. Обедать кланяться приказали к отцу Михаилу…
— Видал, однако! — хлопнув псаломщика по спине ладонью, с похвальбой сказал Елизар, как будто не Володя, а он починил поповы часы.
Часы лавочника стали третьим испытанием для Володи, и он удивился сам, когда выдержал и этот более трудный экзамен, ухитрившись склепать лопнувшую пружину, для чего пришлось «отпустить», на углях ее два конца, потом опять закалить и потом повозиться с регулировкою маятника…
Шевцов никогда не занимался этим всерьез. Это Илья Ютанин на досуге чинил часы для знакомых, а Володя ему кое в чем помогал, — и вот на тебе! Сам для себя незаметно оказался «часовщиком»!..
В течение недели-другой Володя перезнакомился с учителем, Алексеем Иванычем, и его тощенькой, бледной женой, с картежником и выпивохой лесничим и двумя помощниками лесничего, с попом, с дьяконом, с доктором, у которого брал газеты, с фельдшером, с кузнецом, со страстным охотником ветеринаром и с начальником почты. Ссыльных в селе, кроме Володи, не оказалось.
Больше всего Шевцову понравился младший помощник лесничего, лесной кондуктор Сенечка, окончивший всего лишь лесную школу и мечтавший попасть в Петровско-Разумовскую академию.
— До чего я, Владимир Иваныч, хочу учиться, если бы вы только знали! Главное — математику одолеть. Остальное — справлюсь, а вот математику — трудно, — говорил казавшийся вялым, рыхлый, татарского вида Сенечка. — Хочу быть лесничим, Владимир Иваныч! Ведь сколько их тут, в Сибири, лесов, и все без надзора… Гибнут леса наши, знаете, так, что смотреть на них горько. Вы были в тайге? Не были? Вот по снежку с вами сходим. Дядя есть у меня в Арзамасе богатейший. Лет пять назад посылал учиться, чтобы грамотный был у него подручный, а я не хотел от матери ехать. Он осерчал, ничего теперь мне не дает… Да я без него осилю! Я ему докажу, что осилю, с покорностью не пойду…
Володя стал заниматься с Сенечкой. Алгебра, которой Сенечка ранее никогда не касался, привела его в настоящий восторг.
— Каких только нет наук! Ну и алгебра! Всем наукам наука! — восторгался он. — Ведь как сказать по-простому, понятно: арифметика, геометрия — вроде прислуги, а эта — царица!
Володя смеялся.
