Ещё полгода назад ее действительно не касалось бы слово «сходка», — как будто в деревне сошлись мужики присуждать непокорному сыну по просьбе родителей розги… Но сегодня это стало ее, Аночки, личным делом, делом чести и совести. Она сама писала и печатала эти слова о необходимости всеобщего студенческого протеста против грубого произвола, она гордилась тем, что эти еще недавно чужие слова теперь стали словами, идущими из её сердца… Эти киевские юноши, брошенные по указу министра в казармы, на издевательство фельдфебелям, стали ей как родные: каждый из них представлялся ей другом и братом Володи. Ведь именно киевскую прокламацию, как она узнала теперь, нашли у Володи, и за это его держали в тюрьме…
Само прикосновение к ее руке изящного, гибкого, ловкого красавца Геннадия казалось ей теперь оскорблением близких друзей.
Прийти на каток и отказать ему в танце… Прийти с кем-нибудь, — например, с Федей Рощиным…
— Аночка, выпьете вместе с нами чаю, — позвал из-за двери Георгий Дмитриевич Бурмин.
Аночка вышла в столовую.
Хозяева квартиры, у которых Аночка жила «на хлебах», были еще совсем молодой супружеской четой. Они всегда приглашали Аночку к своему столу выпить вечером чаю, и она, бывало раньше, нередко с удовольствием проводила у них уютные семейные вечера, подслащенные вишневым вареньем. Это вносило приятное разнообразие в студенческую жизнь и выгодно отличалось от сиротливой жизни в общежитии, которую Аночка наблюдала, бывая у других курсисток.
Столовая Бурминых была простенькой, напоминавшей Аночке ее детство. Впрочем, простенько выглядела и вся остальная квартира, за исключением солидно обставленного кабинета Георгия Дмитриевича Бурмина, начинающего адвоката.
За столом у кипящего самовара хлопотала уютная, с пухленьким животиком, курносая и мечтательная Клавочка Бурмина, одетая в дешевенькое платье.
Георгий Дмитриевич за чаем обычно рассказывал о каком-нибудь судебном казусе, рассуждал об ораторских приемах и философии права. Он считал себя очень талантливым, разносторонним и образованным и говорил со значительностью, в которой звучало сознание собственного блеска, хотя еще не оцененного публично.
— Ну как у вас во студенчестве, все кипит, все клокочет? — сочувственно спросил Георгий Дмитриевич у Аночки.
— Конечно, все возмущаются, — с живостью сообщила она. — Думаю, кончится все-таки забастовкой студентов по всей России. Всех в солдаты отдать невозможно!
— Особенно вас! — шутливо согласился Георгий Дмитриевич. — Вообрази, Клавуся, нашу Аночку в сапогах и с ружьем на плече… «Раз-два, раз-два…» Нет, вас в солдаты не отдадут. А в Сибирь ведь, пожалуй, отправят многих. Я думаю, Аночка, что особенно пострадают те, кто окажется в числе организаторов, — высказал мысль адвокат и испытующе посмотрел на нее в упор.
— Знаете, Георгий Дмитриевич, я терпеть не могу Достоевского! Вам совсем не к лицу быть Порфирием, а я никого не убила, — вспыхнув, сказала Аночка.
Бурмин смутился:
— Да что вы, Аночка! Я от доброго чувства. Просто хотел бы по-дружески предостеречь. Помните, Федот Николаевич, договариваясь о комнате, поручил нам беречь и лелеять вас…
— Вы и лелеете! Чай с вареньем живое тому доказательство, — натянуто пошутила Аночка.
— И беречь, Аночка, и беречь! — примиряюще вмешалась Клавдия Константиновна. — Юрик хочет тебя остеречь от беды и не знает, как это сделать. Ведь мы же все видим и понимаем!
— Что ты хочешь сказать? Что вы «понимаете»?
— Ну, кто к тебе ходит, чем вы занимаетесь… А сегодня я на извозчике подъезжала к дому, когда ты уходила, и я заметила — шпик за тобой. Настоящий шпик!.. Я так испугалась, встревожилась. Сердце остановилось, поверишь…
— Я приезжаю домой — валерьянка, — снова вмешался Бурмин. — Валерьянкой пропахло всё. Что случилось?! Бегу прямо в спальню — Клавуся лежит с завязанной головой, и в воздухе валерьянка. Кричу ей: «Клавуся, ты что?!» Она мне одними губами: «Шпики…» Я, Аночка, не боюсь за себя, но Клавуся… Вы извините меня, Аночка, вы понимаете… Положение… Если обыск или какое ночное событие… С Клавусей может случиться…
— Юрик, оставь! — с комической властностью, поднимаясь, сказала жена адвоката. — Я запрещаю тебе, Юрик! С девицами так разговаривать неприлично!
— Не беспокойся, Клавуся, я уже понимаю, что аисты тут ни при чем и что в капусте детей не находят, — сказала Аночка. — Но, к сожалению, я не могу ни убрать, ни приставить к воротам шпика и не знаю, будет ли обыск. Я бы со своей стороны от души хотела, чтобы его не случилось…
— Ещё с клубничным? — предложила хозяйка, протянув руку за Аночкиной чашкой.
— Спасибо. Я не хочу. Если Георгий Дмитриевич хотел мне сказать, что я для вас неподходящая квартирантка…
— Аночка! Что вы! — взволнованно перебил адвокат. — Я просто хотел остеречь…
— …неподходящая квартирантка, то я могу переехать в общежитие, — дрогнувшим голосом сказала Аночка. — Я понимаю, что вам скоро будет нужна еще детская комната…
— Аночка! — остановила хозяйка. — Да что ты вообразила? Лучше выпей еще…
