На вопрос о том, почему он ушел из дома Рощина до встречи Нового года, он ответил, что положение «наемного лица» в этом доме его раздражало. Он не чувствовал себя на равном положении с прочими, к тому же он обещал своему крестному, что встретит Новый год у него, как это велось с самого детства.
— Лучше в деревне первым, чем в городе последним? — перевел на свой язык ротмистр.
— Ну что же, если хотите, так, — согласился Шевцов.
— Вот и попали с крестным-то в неприятность!
— Ну, тут уж я сам виноват, что хотел сократить дорогу привычным с детства порядком — через забор. Пожалуй, я в этом даже и пристава не обвиняю…
— А прокламация? — ехидно напомнил жандарм.
— А что прокламация! Так у меня в столе и лежала бы до второго пришествия. Кому она там мешала?
— Для коллекции, значит? — усмехнулся тот.
— Коллекция — это когда чего-нибудь много, когда собирают однородные предметы. А у меня была только одна, и то совершенно случайно. Конечно, я понимаю тоже, что сам виноват: не нужно было хранить. Вам ведь только этого и надо!
— Как это вы понимаете, что нам этого только и надо? — спросил ротмистр.
— Очень просто. Преступников нет, — значит, вы даром едите хлеб. Нужно же доказать свою пользу отечеству и царю. Вы и рады раздуть гимназиста в преступника. И пристав-то сразу начал разговор про какую-то революцию. А когда я его осадил, он взбесился.
— Поручик Буланов — лицо должностное, молодой человек! Выбирайте свои выражения, — усмехнувшись, остановил жандарм.
— Не уважаемое это никем лицо, господин ротмистр. Не хочу я о нем ничего вообще говорить…
Так протекал второй или третий допрос, когда Володя еще рассчитывал возвратиться в гимназию. Нет, теперь он не ждал уж такой удачи.
«Так кто же затеял шум во время молебна? Ведь в самом деле — ума не могу приложить! — думал он, возвратясь в свою камеру. — «Свободу Шевцову!» — придумают, право. И все-таки это какая-то демонстрация, которая говорит о волнении умов. Недаром же я предлагал начать работу среди гимназистов. Не послушали, а теперь вот такие пошли «самородки»… Ну, что тут попишешь. Время такое пришло. Новое поколение придет и в студенты. И вовремя!..»
Выстрел, сразивший Боголепова, взбудоражил московское студенчество. Несколько дней шли всевозможные переговоры между учебными заведениями, факультетами и студенческими группами. Исполнительный комитет объединенных землячеств собрался еще раз, и Аночка снова писала протокол, снова таинственно зарывала его в бутылке под окном, потом всё опять повторилось с печатанием прокламаций. Но на этот раз собралось ещё больше товарищей. Возбужденные отголоском петербургского выстрела, они рассуждали решительно и активно, осудили «реакционные элементы студенчества», не поддержавшие постановления о забастовке, и призвали собраться двадцать третьего февраля на сходку.
Когда прокламации были вынесены из комнаты и убраны последние следы пребывания в квартире Исполнительного комитета, Аночка наконец облегченно вздохнула и отправилась на каток.
В эти несколько дней, пока у Аночки собирались студенты, хозяева квартиры словно объявили ей бойкот. Клавуся молчала и дулась. Георгий Дмитриевич был мрачен, неприветлив и сух. Аночка же, избегая столкновения с ними, держалась в своей комнате как на осажденной врагом территории, стараясь даже на улицу выходить так, чтобы ее никто не заметил.
И когда она, весело напевая, гремя коньками, перекинутыми через левую руку, надевала в прихожей ботики, Клавуся впервые за несколько дней приоткрыла дверь из столовой и улыбнулась:
— Кататься? — спросила она.
— Кататься! — особенно весело отозвалась Аночка.
— Значит, с твоими «зачетами» кончено? — робко спросила Клавуся.
— С какими зачетами? — удивилась Аночка и вдруг догадалась: — Ах да, с «зачётами» кончено: отзанимались и сдали…
— Ну, слава богу! Желаю весело покататься! — приветливо попрощалась Клавуся.
На этот раз Аночка, встретив Геннадия на катке, была особенно оживлена и радостна. На ее упрек по поводу напечатанной фотографии он рассмеялся.
— Пронырливые канальи! Я думал, он нам поднесет эти карточки и потребует денег. Был готов к грабежу с его стороны. А подобного оборота не ждал. Вперед никогда не позволю себя ловить никаким фотографам… Да, попались мы с вами!.. Прошу! Начинается вальс!
Они снова овладели вниманием всей катающейся публики, но с ее кавалером случилось несчастье: уже перед самым концом катанья, во время мазурки, Геннадий упал на льду, подвернул ногу и не мог подняться без посторонней помощи. Его вынесли на руках и усадили на извозчика.
Аночка доехала с ним до его квартиры, а когда хотела проститься, он обратился к ней умоляюще:
— Будьте же до конца милосердной, зайдите ко мне на минутку. Сама судьба такой дорогой ценой привела вас ко мне. Мне будет легче при вас…
Она зашла в эту комнату, столь не похожую на студенческое общежитие. Здесь был и рояль, и широкий, удобный письменный стол, и уголок гостиной с диваном, большой книжный шкаф, на стенах картины…
