Отправляясь к синьору Ревени, синьор Майер толком еще не решил, будет ли просить у него поддержки и помощи. Они всегда были добрыми друзьями. Поначалу у обоих ничего не было, но потом, не давая себе ни минуты отдыха, они постепенно сколотили себе значительный капитал; все это происходило в одно и то же время, но действовали они совсем в разных сферах, так что между ними никогда не возникало повода для конкуренции, и, хотя они никогда не вели общих дел, дружба, связывавшая их еще с юности, осталась незыблемой до преклонных лет. Незыблемой, но поверхностной. Жены их никогда не встречались. Сами же они ежедневно мельком встречались на бирже. Теперь обоим было уже за шестьдесят.
Проведя всю ночь без сна, Майер решился написать своему другу письмо, в котором просил о встрече; и теперь, когда он приближался к дому Ревени, в голове у него был лишь смутный план: нужно убедить друга, что тот может оказать ему помощь, ничем при этом не рискуя. Майер считал, что ему обязаны прийти на помощь. Подумать только! Долгие годы безупречной и успешной коммерческой деятельности были перечеркнуты одним неосмотрительным шагом! Нет, примириться с этим было немыслимо. Стремясь расширить поле своей деятельности, старый коммерсант поддался на уговоры и подписал контракт, которым предал себя в руки дельцов, а эти дельцы, злоупотребив кредитом, который открыла им подпись Майера, попросту сбежали из Триеста, оставив после себя лишь жалкую обстановку, не имевшую никакой ценности. Майер решил погасить все обязательства — этого требовала его репутация честного коммерсанта. Но теперь ему казалось несправедливым, что он должен расплачиваться по чужим обязательствам. Вот если бы Ревени, человек известный своей отзывчивостью, согласился хотя бы ненадолго принять на себя часть этих обязательств, положение Майера переменилось бы. Сейчас Майер не помнил, что сам он не раз отвергал подобные предложения. Он помнил (и весьма отчетливо), что подписал этот контракт (так ему, по крайней мере, теперь казалось) из человеколюбивых побуждений: он уже и думать забыл, что, подписывая контракт, был движим прежде всего желанием умножить свои доходы.
Если судьба ему улыбнется, думал Майер, Ревени сам, не ожидая просьбы, предложит свою помощь. Об этом Майер и молил судьбу. Только в этом случае он отважится изложить свой план, который Ревени примет, если будет расположен пойти на некоторый риск. Впрочем, Майеру казалось, что никакого риска-то и нет. С сущности, он ведь просит только о долгосрочном кредите и имеет все основания на него рассчитывать. Правда, он уже не молод, но все еще полон энергии, и если один раз в жизни он попался в сети, то мог бы привести сотню случаев, когда умело избегал расставленных сетей. Поэтому вести с ним дела можно безо всякого риска.
Майер поднялся по парадной лестнице дома Ревени, расположенного в центре города; с той самой минуты, когда лакей открыл перед ним двери, душою Майера владело лишь чувство зависти. Правда, и в его доме пока еще была такая же просторная и нарядная прихожая, где висели гобелены, и в его доме была уютная гостиная, застланная коврами, как та, где его ожидают Ревени с супругой и где они станут угощать его кофе. Но так будет недолго. Жена, бедняжка, уже подыскивает квартиру поменьше и поскромнее. Здесь — у Ревени — все имело солидный и надежный вид жилища, которое существует уже долго и еще долго будет существовать. У него же — у Майера — все, напротив, казалось, готово вот-вот взлететь на воздух. Все, за исключением драгоценностей жены, было еще на месте, но все предметы обстановки, казалось, готовы убежать.
Ревени был полнее Майера, и голова его побелела больше, хотя они были ровесники. Он расположился в глубоком кресле напротив Майера; гость устроился в таком же кресле, но робко примостился на самом краешке, и ему казался необыкновенно величественным восседавший перед ним человек, который всю жизнь только увеличивал да увеличивал свой капитал, ни разу не позволив уговорить себя подмахнуть такой документ, как тот, что послужил причиной разорения самого Майера.
Синьора Ревени подала кофе. Даже дома она одевалась роскошно, ее утреннее платье было обшито кружевами; платье это выглядело бы восхитительным, если бы женщина была красивее и моложе.
Майер прихлебывал кофе и думал: «Оставит она нас вдвоем или нет?»
Казалось, дама вдруг сочла необходимым предупредить Майера, что она не оставит его наедине с мужем.
Она объявила, что ее Джованни уже несколько дней нездоров и все время проводит дома, а она не покидает его.
