Уайт был тяжело ранен в самом конце войны – на Окинаве. Его отправили на Гуам, оттуда – на Гавайи. Выходила его Марико – дала ему два литра своей крови.
– В моих жилах теперь течет кровь англосаксонская, японская, корейская и, наверное, еще какая-нибудь, – говорил Уайт. – Получился настоящий коктейль.
Он вышел в отставку в чине капитан-лейтенанта и спустя год после окончания войны приехал в Японию. Марико настояла на том, чтобы поселиться недалеко от Токио в маленьком одноэтажном домике европейского типа, рядом со старинным буддийским храмом.
Однажды раздался телефонный звонок. Уайт снял трубку. Сперва он не узнал, кто с ним говорит по телефону. Оказалось, что это контр-адмирал Донахью, только что прибывший в Японию с комиссией по обобщению опыта стратегических бомбардировок. Он должен опросить нескольких японских генералов и адмиралов, имевших отношение к противовоздушной обороне. Донахью случайно узнал, что Уайт в Японии, и решил навестить друга.
Донахью приехал через два часа.
– Ай как жалко, – сокрушался Уайт. – Марико на весь день уехала в Токио по моему поручению – делать выписки из старых газет в библиотеке.
Донахью мало изменился – остался таким же изящным, юношески стройным. Правда, в волосах появилась седина, но она очень шла ему. Он обнял Уайта за плечи:
– Я сейчас проезжал около речки, мимо маленькой гостиницы на холме, и вспомнил… Это, кажется, та самая гостиница, где к нам в ванную ввалились дамы. Помнишь?
Уайт кивнул:
– Та самая. Теперь там веселое заведение для наших солдат.
Донахью похлопал Уайта по спине:
– А ты, старина, в этих очках прямо великолепен, похож на маститого ученого. Очень рад за тебя. Мне говорили, что ты будешь преподавать в гонолулском университете. Стал историком?
– Да, собираю материалы по истории тихоокеанской войны.
Донахью поинтересовался, в каких операциях участвовал Уайт, потом стал рассказывать о себе – сначала служил в Вашингтоне, потом был назначен в КОССАК – объединенный англо-американский главный штаб в Лондоне, долгое время состоял при Эйзенхауэре, а незадолго до конца войны вернулся в Вашингтон – получил назначение в плановый отдел управления морских операций.
– Мне показывали стенограмму твоей речи на банкете в честь адмирала Ингерсола, – сказал Уайт. – Решительно не согласен с тобой, Уолт. Я считаю выводы объединенной комиссии конгресса правильными. А обвинения, которые выдвигаются теперь против Рузвельта, совершенно абсурдны. И как только язык поворачивается говорить такое!
– Видишь ли, Никки, – мягко заговорил Донахью, наливая виски в бокал с ананасным соком. – Комиссия старалась всячески замять дело, боялась шума. А должна была вести себя иначе. Ведь она была создана не для того, чтобы почтить память павших в Пёрл-Харборе, а для того, чтобы выяснить и сказать Америке всю правду, голую, нелицеприятную правду. А она, эта правда, в том, что Пёрл-Харбор – дело рук Рузвельта. Дай договорить, не мешай. Рузвельт знал, что большинство конгресса против того, чтобы Америка влезала в войну вообще. А он хотел во что бы то ни стало выступить на стороне Англии и России – в Европе и на стороне Китая – в Азии. Это он приказал Хэллу идти на обострение отношений с Японией, вести дело к разрыву. Читая ежедневно «магию», Рузвельт знал, что японские военные тоже настроены решительно. Он действовал наверняка – требовал от Японии, по существу, полной капитуляции, отлично зная, что Япония не пойдет на политическое харакири. Он убрал из Пёрл-Харбора авианосцы «Энтерпрайз», «Лексингтон», «Саратогу» и пять тяжелых крейсеров нового типа и как бы пригласил японцев: «Господа, пожалуйста, ударьте по базе тихоокеанского флота, успех обеспечен». И добился того, что Япония нанесла удар по Пёрл-Харбору. Эффект получился именно такой, на какой он рассчитывал. Америка была потрясена и возмущена коварным нападением, конгресс – тоже. Рузвельт сразу же обеспечил себе всеобщую поддержку и ринулся в войну против Германии и ее союзницы Японии. Без Пёрл-Харбора он не смог бы ничего этого сделать. Это был великолепный ход. Недаром Рузвельт был крупнейшим политиком нашего времени.
– Ты хочешь сказать, что он сознательно подставил под удар наш тихоокеанский флот?! – воскликнул Уайт. – Это же несусветная чепуха!
Донахью сделал маленький глоток из бокала.
– Ты рассуждаешь как профан. Что мы потеряли в то утро? Под японские бомбы и торпеды попали восемь старых линкоров, из них шесть через некоторое время вернулись в строй. Все крейсеры уцелели. Затонули два эсминца и совсем старая галоша «Юта», которую можно было бы поднять, но решили не возиться с ней. Вот и все наши потери…
– А четыре с половиной тысячи убитых и раненых? – закричал Уайт и стукнул кулаком по столику. Пепельница упала на пол. – Это ерунда? Выходит, Рузвельт хладнокровно принес их в жертву ради своей политики!
Донахью поднял пепельницу с пола и ответил ровным голосом:
