Брак по расчёту не всегда исключает возможность быть счастливым.
========== Часть I. Чарльз. Глава 1. Под откос ==========
Эта история началась, когда мне было семнадцать лет. Мой отец, обедневший барон Сеймур, умер от чахотки, и мы с папенькой остались одни на растерзание многочисленным родственникам, имевшим виды на наше небольшое поместье. Старинный дом, ещё хранивший остатки роскоши и былого блеска при жизни отца, теперь обветшал и превратился в скорбный скелет, лишь отдалённо напоминавший наше былое уютное гнёздышко.
Мы распустили всех слуг кроме повара и уборщика, двух стариков омег, которые остались скорее не потому, что мы продолжали платить им скудное жалование, а потому, что любили нас и не захотели бросить в беде. Они продолжали, как и прежде, хлопотать по дому, готовить, пусть и более скромную, но всё же вкусную еду, приводили дом в порядок, пока это было возможно. Мы с отцом долго использовали остатки нашего семейного состояния, но и они подошли к концу. Обливаясь слезами, отец вынужден был продать все гобелены и старинные картины, веками украшавшие стены нашего дома. Вырученных денег хватило, чтобы прожить около года. Мы перебивались, как могли. Слуги работали уже скорее за еду, чем за деньги, но не жаловались. Наша семья никогда не относилась к домашним пренебрежительно, и двух старичков мы воспринимали, скорее, как родственников и друзей, чем как слуг.
Наш дом осиротел. В нём не осталось ни картин в богатых рамах, ни статуэток из золота и фарфора. Потом в ход пошла мебель из нежилых комнат. Мы распродали кабинетный гарнитур отца, добротный дубовый стол, шкафы, кресло, а выручили с этого денег на полтора месяца жизни. Комнаты опустевали одна за другой, мебель осталась только в кухне, столовой и двух комнатах — в той, что занимали слуги и в той, где жили мы с отцом. Пока было лето, мы могли ещё оставаться в доме, но наступила зима, а денег на дрова не оставалось.
У нас не осталось ничего. Мы не могли больше содержать такой большой дом, да нам он и не был нужен. Чтобы решиться нам потребовалось двое суток. Отец был бледен, щёки его ввалились, глаза запали, он всё время кашлял, а постоянный холод усугублял его состояние, и мы, собрав остатки сил в кулак, дали во всех газетах объявление о продаже особняка. Отец был болен, а я по молодости совершенно не мог заниматься торговыми делами, так что нам пришлось пригласить нотариуса из Лондона, который устроил сделку и подготовил документы. В день, когда надо было подписать злосчастный договор, отец не вставал с постели, плакал, но всё же нашёл в себе силы подняться, одеться в траурную одежду, которую не снимал со дня смерти мужа, спуститься к покупателю и нотариусу и дрожащей рукой начертить в нужном месте витиеватую подпись. Мой отец всегда был красив, но в этот момент он выглядел трагически и почти страшно в своей красоте. Ему едва минуло сорок лет, он был болен, чёрная атласная рубаха подчёркивала бледность его кожи, его льняные кудри, в которых ещё не начала пробиваться седина, его огромные серые глаза. Он был похож на скорбящего ангела, который отдаёт в чужие руки имение, достоинство и гордость старинного рода, в который влился чуть меньше, чем двадцать лет назад.
Новый владелец нашего дома, буржуа, толстяк и ловелас, пытался намекнуть моему отцу, что мы оба можем остаться в родном доме, если будем поласковее с его новым хозяином. Отец в отвращении отверг это мерзкое предложение и заявил, что мы уедем завтра же. Наши слуги, два старичка, решились уехать с нами.
На следующее утро мы покинули дом, собрав в два чемодана наши личные вещи, прихватив с собой пару золотых украшений, доставшихся отцу после брака по наследству, и деньги, вырученные за продажу дома. Слуги уехали налегке — у них было с собой по маленькому мешочку с одеждой, и только. Мы заранее договорились с нотариусом, старым другом нашей семьи, что он подыщет нам съёмное жильё, маленький скромный домик, в котором мы сможем протянуть, пока я не выйду замуж. Так сказал отец, но я по его интонации прекрасно понял — где мы сможем протянуть остаток своих дней. Кто возьмёт омегу, пусть и хорошенького собой, но без приданого? Никто. Я уже давно смирился с тем, что останусь один навсегда, что, возможно, по бедности буду вынужден идти в гувернёры, воспитывать чужих детей, но никогда не узнаю счастья иметь своих.
