– В свою очередь соглашусь, что мой как бы комплимент исключительно бестактен. Клавдия Михайловна, раз уж такое дело, позвольте вопрос личного характера?
– Да, конечно.
– Вам известны обстоятельства гибели Михаила Михайловича Хромова?
Лицо Клавдии исказилось неподдельной болью.
– Нет. Я даже не знала, что дядя Миша погиб. Когда это случилось?
– Судя по всему, в ноябре 1942-го.
– Дело в том, что в конце августа у нас образовалась редкая возможность переправить на Большую землю партию раненых. Вместе с нею в Тихвин улетела и я. И с тех пор никого из наших больше не встречала. За исключением Юры. А что, это как-то связано…
– Нет. Просто Хромов был моим другом.
– Дядя Миша, он… он очень хороший человек. Был. Я его очень любила. Его и Сережу Лукина. Если бы не они, меня вообще могло не быть сейчас на этом свете.
– Как?! Как вы сказали? Сергей Лукин?
– Ну да.
– Он что? Он тоже был в вашем отряде?
– Лукин попал к нам в октябре 1941-го. Вскоре после того, как бежал из немецкого плена. Я помню, как в день его у нас появления дядя Миша увел Сергея в землянку и беседовал с ним часа три, не меньше. А потом пошел к командиру и персонально за него поручился.
Кудрявцев задумчиво потер лоб.
– М-да… Как говорили древние мудрецы, предопределенного роком не может избежать даже Бог. А вас, выходит, тогда, летом, тоже ранили?
Реакция Анисимовой на сей, казалось бы, невинный вопрос последовала совершенно удивительная: она залилась краской и, насупившись, произнесла почти сердито:
– Вы могли бы обойтись и без наводящих вопросов.
– В каком смысле?
– А в таком, что, изучив мое персональное дело, вы, разумеется, не оставили без внимания тот факт, что в феврале 1943 года у меня родился сын. Исходя из чего нетрудно догадаться, по какой именно причине я была отправлена на Большую землю.
На самом деле, Клавдия разозлилась напрасно. Подготовленную на нее справку Кудрявцев, конечно, читал. Но как раз этому моменту в биографии значения не придал. Но теперь, когда он увязал внезапную нервическую вспышку с услышанными подробностями, его потрясло-осенило:
– Отец ребенка – Алексеев?
– Да, – сухо подтвердила Клавдия.
– А он… знает?
– Нет. И я вас очень прошу, Владимир Николаевич…
– Я понял. Даю честное слово, что персонально от меня Юрий этого не узнает.
С некоторых пор в соликамскую «девятку» свозили все отрицалово с Урала. Воры знали, что будут страдать, – и они действительно страдали. Но в отличие от произвола
Подъем в 6:00 – шконки к стенке, лежать запрещено. Лёг – нарушение. Ночью не спишь – нарушение. Камера открылась, не встал на полосу – нарушение. И так далее, и так далее. Очень многие из тех, кто не знает, что такое тотальное подчинение инструкциям, мечтают о законе. Но эти многие не очень опытны и не мудры. Ибо, как некогда высказался печальной судьбы печальный писатель Даниил Хармс: «В тюрьме можно остаться самим собой, а в казарме нельзя. Невозможно». Оно так: когда только по закону и ничего, кроме закона, – это АД. Ну а 37-летняя Клавдия Михайловна Анисимова заведовала в этом аду больничкой (в лагерной терминологии –
Лишь около полуночи порядком измотанная за день Клавдия вспомнила об ужине и вернулась в административный корпус. В свой напоминающий монастырскую келью кабинетик. Здесь она перелила из термоса в стандартную зэковскую посудину бульон, развернула газету с упакованными в нее бутербродами и приступила к нехитрой полуночной трапезе. За этим занятием ее и застала влетевшая в кабинет медсестричка Рая.
– Клавдия Михайловна! Ой, вы кушаете? Приятного аппетита.
– Спасибо, Раечка. Хочешь, присоединяйся?
– Нет-нет, я уже.
– Что-то стряслось?
– В бараке 2-го отряда снова ЧП.
– Что на этот раз?
– Массовая драка с поножовщиной.
– Опять? Это ж какая по счету?
– С тех пор как на исправление партию черных блатных перевели – четвертая.
– А ведь еще недавно была относительно спокойная зона.
– Вот-вот. Казалось, уже и думать забыли про ихние, прости господи, сучьи войны. Ан нет, новоприбывший положенец никак не навоюется.
– Что за положенец?
– Алексеев, кличка Барон. Неделями из буров и шизняков не вылезает и все равно никак не угомонится. Замначальника оперчасти у меня всю валерьянку выпил. Из-за его художеств.
– Сколько пострадавших? – деловито уточнила Анисимова.
