Ника ездила на похороны, но близко к гробу подойти не рискнула – боялась реакции Анечки. Как-то заявившись на вторую квартиру мужа в очередной раз, та минут пять упорно названивала в дверь с громким требованием открыть. Ника выглянула и сказала, что Олега нет дома – повез соседку с третьего этажа в поликлинику. Смерив Нику презрительным взглядом и кивнув в сторону квартиры мужа, она спросила:
– И много он сюда баб таскает?
Ника ответила, что как соседку повез в поликлинику слышала, а как проституток приводит, не слышала…
– Значит, сама к нему шастаешь! Ничего, шалав семь, а я хозяйка всем! – зло отрезала Анечка.
Ника тихо закрыла дверь.
Последняя встреча с Анечкой произошла в начале июня, когда та вывозила вещи из квартиры покойного мужа. Ника вышла из лифта и лоб в лоб столкнулась с «бедной вдовой», весело раздававшей ценные указания грузчикам. Растерявшаяся Ника поздоровалась, а в ответ услышала:
– Привет… звезда… пленительного счастья. – И Анечка громко расхохоталась.
Рассказ Ники не располагал к веселым шуткам. От души было жаль парня, так и не сумевшего увидеть жизнь во всей ее привлекательности. Да и смертные врата ему, похоже, довелось пройти дважды.
– Ника, а ты уверена, что здесь, в квартире, был именно Олег? – спросила я.
– Думаю, да, – задумчиво произнесла Ника. Мне как-то сразу бросилась в глаза его одежда. На серой ветровке рукав был разорван, мама ему сама зашивала. Да не смотрите вы на меня так. Я понимаю, что вела себя как дура. Хотя я, может быть, и есть дура. Конечно, воскреснуть он не мог, но тогда, в феврале, хоронили совсем не его… А кого тогда? – задала она нам странный вопрос, и мы с Наташкой разом недоуменно пожали плечами. – Знаю – значит, кого-то другого. Но ведь Анька его опознала, да и отец ее тоже. Анька жадная, она на свои-то похороны денег не оставит, постарается прокатиться за чужой счет, а тут – на чужого мужика раскошелиться… Над гробом рыдала и клялась, что денег на похороны не пожалела, последние две тысячи истратила, но ей их совсем не жалко. А когда катафалк поехал на кремацию, так рванула за гробом… Я, грешным делом, подумала, что она решила стребовать с покойного истраченную сумму. Впрочем, ребята из автосервиса, где Олег работал, Аньке все с лихвой возместили.
– Ну а хоронили все-таки его или не его? – спросила я.
– Тогда, на похоронах, казалось, что его. Хоронили, правда, в закрытом гробу, говорили, что лицо было очень изуродовано. Да если бы даже и не изуродовано… Люди после смерти неузнаваемо меняются. Мы с мамой папу вообще не узнали в гробу. Только по волосам определили. И знаете, в этом есть смысл. Кажется, что хоронишь совсем другого, незнакомого человека. Как я уже говорила, гроб не открывали, и я даже близко к нему не подходила, держалась на расстоянии. Слышала только, что лицо у Олега очень изуродовано, и какими-то буграми. Друзья его потом рассказывали, что все лицо сшивали.
– Ника, а ты с ним…
– Нет, я с ним не спала, если ты это имеешь ввиду. Бедный мальчишка. Ему и было-то всего двадцать восемь. Я на одиннадцать лет старше и к нему как к брату относилась.
– Слушай, а ты знаешь адрес его другой квартиры, ну той, где томится «неутешная» вдова?
– Нет. И, честно говоря, знать не хочу. «Неутешная» вдова даже на поминки поскупилась, сославшись на крайне плохое самочувствие. Правда, сам Олег когда-то говорил, что живет в районе Серпуховки. Вот где живут родители Анны, знаю. Тридцать километров от Торжка, поселок Реченский. Олегу там очень нравилось.
– А может быть, знаешь и название фирмы, в которой Олег работал?
– Нет, но у меня, по-моему, остался телефон. Если срочно нужно, я поищу.
– Ой, Ника, пожалуйста, – заверещали мы с Наташкой.
Ника легко поднялась и ушла.
– Я просто уверена, что она с ним переспала, – заметила Наташка. И немного подумав, добавила: – из жалости…
– Ну какое нам дело… – К счастью, я не успела продолжить. Пришла Ника и принесла листок бумаги с телефоном. Присесть она отказалась, сославшись на то, что уже поздно, но я все-таки успела задать последний вопрос – есть ли у нее соображения по поводу убийства Олега.
Она ответила не сразу, и тем более странной показалась ее более чем поспешная после молчания фраза о том, что ей не хотелось бы сейчас говорить о своих соображениях. Мы с Наташкой проводили ее, хором пожелали спокойной ночи и еще долго спорили о ее отношениях с покойным.
А ночью мне приснился жуткий сон. Я шла по лесной тропинке, казалось, на дачу, и вдруг провалилась в какую-то яму. Даже во сне я ощутила, как перехватывает дыхание от быстрого, хоть и недолгого падения, и вспомнила стихи Елены, посвященные печальному ночному полету отца на даче в открытый им же самим люк подвала:
