О Карме, о душе, наверно, все же зря я,Мне в о земных вещах задуматься скорей,Когда в борьбе за жизнь – себя и жизнь теряя —На уровень раба низводится творец.Надломлена душа и замирают чувства,И тянет лямку он, чтоб прокормить семью.Недобрые слова – «свободное искусство»…Ну чем ему дышать, предав мечту свою?Быть может, область сна – единственная область,Где воля и покой. Последний светлый луч.Витающий над ним невоплощенный образ,Не снись ему, не снись! Не мучь его, не мучь!<p>Остановленное мгновение</p>Остановленное мгновениеСреди будничной шелухи:Нестерпимое откровениеКак несбывшиеся стихи.Без наркоза – глубинный невод.Зубы сжала – не закричать.Выворачивает, как нервыИз корней на иглу врача.Из души моей – не тяните,Не готова, еще слаба, —Из меня растущие нити,Не свернувшиеся в слова…<p>Сам себя – на безлюдный остров</p>Сам себя – на безлюдный остров.Не на годы – на вечный срок.На путях духовного ростаЧеловек всегда одинок.Ты вглядись в любимые лица:Каждый думает о своем.Этой ношей нельзя делиться,Этот путь не пройти вдвоем.<p>Не хрупкая слюда…</p>Я прах не отрясу.Предавших не предам.Пусть этим не спасуОт Высшего суда.Не хрупкая слюда —Железная руда.Открытая – ударь —Затем пришла сюда.Прощаю – ты – прости.Прости и не тревожь.Опять в Его горстиМне прорасти травой.Ранима и грешна,Не чище, не светлей…Но, может быть, страшна —Открытостью своей.<p>Белая тропа</p><p>Бранислав Янкович</p><p>Сербия, г. Ниш</p>Писатель и поэт, автор романов, рассказов, стихотворении, радио- и театральных пьес. Двадцатилетний опыт работы в журналистике, на радио и телевидении Сербии (корреспондент, журналист, редактор, ведущий). Занимается редакторской и издательской деятельностью.
Из интервью с автором:
Дорогой читатель, представляю тебе серию рассказов о войне. Каждый из них описывает разные войны и разные эпохи – Косовская битва (XIV век), Салоникский фронт (Первая мировая война) и зарисовки из Второй мировой. Эпохи разные, а боль и страдание – одни. Одни на все войны.
<p>Соловей-пташка</p>– Да замолчи ты, птица Давор, горевестница! – крикнула старушка, бросив в меня веретено с красной шерстяной нитью. – Возвращайся в адскую ночь, из которой ты прилетела! Отдай тьме свои черные перья, метку твоей гнусной лжи!!!
– Я ни в чем не соврал! – закричал я, расправив крылья и едва увернувшись от острого предмета, чуть было не пробившего мое черное сердце. Оно билось так быстро, что, я думал, вот-вот выскочит из груди, упадет на землю и начнет прыгать, как мяч в руках тех смешных циркачей, которые в Видов день[4] и по большим праздникам приходят во двор замка. В этом году они не пришли, и замок погрузился в зловещее молчание. И только иногда откуда-то доносился стон или плач, режущий застывший воздух.
Монастырские колокола звонили только ночью.
В злые времена.
Времена печали.
Игумен Евдокие своими старыми худыми руками сам тянул толстые веревки, не позволяя дьяконам кинуться на помощь. Кисти его рук были в крови, но он был настолько стар, что не ощущал этой боли.
Веретено, словно лезвие, ударилось о каменную стену и разлетелось на части. Куски дерева обсыпали меня. Нить обмотала меня, будто какая-то странная красная змея, я словно попался в детские силки для птиц.
– Все так, как я сказал, а вестники и глашатаи, твердящие обратное, лгут твоим старческим ушам, пытаясь умалить твою печаль или подлизаться к тебе!
