— Как у тебя с Наташей?
Ждала, что Кент с досадой отмахнется — не любил он таких разговоров, — но, подумав, он спокойно объяснил:
— Да как тебе сказать… Иногда кажется — совсем невмоготу, а подумаешь — вроде бы и ничего, жить можно, оказывается. Да тебе ли этого не знать?
— А я уже забывать стала.
— А что думаешь… об этом забытом? — заинтересованно взглянул на нее Кент.
— Не нужно это было. Ни мне, ни ему, ни Марине.
— Да? Ну, может, и мне так когда-нибудь покажется. А пока живем, как можем. Стерпится — слюбится, и так ведь народная мудрость гласит, — усмехнулся он. — А Наташа терпеть умеет. Опять же ни мне, ни ей уходить вроде бы не к кому, а стало быть и незачем, одинокому-то всюду пустыня. А тут сын, однако. Ну а если кто появится у нее, держать не буду.
— А у тебя?
— Я об этом не думаю, Соня, — просто сказал Кент. — Появится — посмотрим, чего заранее гадать. А если нет никого и ничего, зачем выдумывать? А как мы с Натальей живем, это, я думаю, очень неоригинально. Ты-то сама сколько лет так тянула?
Софья промолчала, отвернулась. Кент виновато тронул ее за руку:
— Извини, зря говорю.
— Ладно, — отмахнулась Софья.
— Я, знаешь, если о будущем и думаю, так только о том, как работать будем. Ведь к концу идем, а?
Да, их работа ощутимо двигалась к концу. Давно уже была известна их АСУ, звавшаяся «уникальной», «единственной», «образцовой», все чаще оказывалось, что их институт всесоюзно признан скорее как приложение к «отделу Русакова», чем как самостоятельное научное подразделение, тогда уже ездили к ним за советом и помощью со всех концов страны. Едва ли не четверть всех важнейших институтских публикаций составляли статьи под двумя подписями: «С. Александровская — И. Русаков». Кент упрямо продолжал ставить обе фамилии, даже если Софья едва была знакома с содержанием статьи. Она возражала, но Кент отмахивался:
— Слушай, нам ли еще лавры с тобой делить?
— Вот именно — делить твои пироги не желаю.
— Да будет тебе…
Но в конце концов Софья взбеленилась. Вернувшись из командировки, она обнаружила на своем столе оттиск статьи, о которой даже не слышала. И опять два автора. Она яростно надавила на кнопку звонка, вызывая секретаршу.
— Русакова ко мне, пожалуйста, и немедленно!
Кент пришел минут через пять, заулыбался с порога:
— А, с приездом, Сонюшка…
— Дверь закрой! — приказала Софья.
Кент, с недоумением глядя на нее, прикрыл дверь, и Софья, скомкав листы оттиска, выскочила из-за стола.
— Слушай, ты, благодетель…
— Ты что? — удивился Кент.
— Это что такое? — Она сунула ему под нос листы так, что Кент отшатнулся. — Ты что, совсем . . .? — Кент растерянно отступил к двери. — Дурочку из меня хочешь сделать? Я же половины не понимаю из того, что ты выдаешь под моей подписью! За каким чертом мне твои кружева? Сам плетешь, сам выставляешь — ну и суй свою фамилию, а я тут при чем?
— Тю, взбесилась баба, — растерянно бормотнул Кент, оглядываясь на дверь. — Тише, иначе твое секретарское бабьё тут же разнесет все по коридорам.
— Приличия тебя заботят? — чуть умерила голос Софья. — А в какое положение ты меня ставишь, подумал об этом?
— Да какое такое положение? — стал оправдываться Кент. — Сколько лет с тобой вместе работали, вместе подписывали…
— Вот именно — работали, подписывали… А теперь из каждых трех статей две только твои, я к ним никакого отношения не имею. Вот и изволь подписывать в одиночку! Мне таких подношений не нужно! Можешь подарить мне цветы в день рождения, хрустальный сервиз на двенадцать персон к семидесятилетию, но от этого, — она помахала оттиском, — уволь, голубчик. И запомни: это не просьба, а приказ, если хочешь. Все, Иннокентий Дмитриевич, можете быть свободны!
Кент буркнул что-то вроде «вот псих баба» и удалился, но с тех пор стал давать ей на просмотр все статьи, и если Софья говорила «нет», ставил только свою подпись.
Выдвижение их работы на Государственную премию оказалось неожиданным только для Софьи, но отнюдь не для Кента. Ей «по секрету» сообщили об этом из Москвы чуть ли не среди ночи, и она, едва дождавшись утра, тут же пошла к Кенту. Тот довольно равнодушно повел плечом: ну, выдвинули и выдвинули, эка невидаль…
— Ты знал об этом, что ли? — подозрительно взглянула на него Софья.
— Ну, знал, — неохотно признался Кент.
— А чего молчал?
— А чего раньше времени трубить? Я даже больше знаю, — улыбнулся он, — что нам ее дадут.
— Откуда такая самоуверенность?
— Это не самоуверенность, а просто уверенность, — поправил он.
Софья не стала расспрашивать. Ясно, опять рука всесильного Николая Аристарховича Веденеева, бессменно сидевшего в своем замовском кресле почти четверть века… Веденеев все чаще вызывал Кента к себе в Москву, посылал в какие-то таинственные командировки, начиная от Лондона и кончая Владивостоком, — бумаги с такими просьбами иногда приходили в институт, хотя обычно Кент ездил как член коллегии Минприбора. Кент о своих отношениях с Патриархом помалкивал, но ходили упорные слухи, что Веденеев готовит Кента себе в помощники и чуть ли не в замы. Софья как-то спросила его об этом. Кент отшутился:
