Он поставил машину во дворе, против окон их квартиры. Отсюда хорошо был виден подъезд, откуда должен выйти Сашка, но было еще слишком рано. Интересно, что он сейчас делает? Наверно, уже умылся и завтракает… А может быть, делает зарядку с тем, кого он называет папой? Гадать можно было сколько угодно — он, в сущности, ничего не знал о них. Даже о Наталье. Может быть, она сильно изменилась за эти четыре года, не внешне, конечно, по виду она все та же, только чуть пополнела… Но наверняка исчезло то боязливо-робкое выражение лица, которое так мучительно было ему, особенно в последние месяцы их совместной жизни. Может быть, она весело покрикивает на своих «мужиков»: «Садитесь за стол, а то остынет!» — и они с удовольствием подчиняются ей? А почему она так боялась его? Почему так и не сходило с ее лица то растерянное выражение, которое появилось у нее при первой встрече с ним, когда он небрежно, спокойным тоном, отчитал ее за какую-то ерунду? (Сейчас и не вспомнить, за что! А она наверняка помнит…) А как получилось, что он наконец разглядел ее крупное красивое тело, яркие полные губы, увидел, как хороша эта юная женщина, и потянулся к ней? Сколько дней прошло, прежде чем он решил, что любит ее? Вероятно, совсем немного… Была весна, и он думал, что больше не сможет без нее жить. А любила ли она его? Видимо, нет, иначе почему этот страх, временами буквально сковывавший ее, так и не прошел с годами? Неужели он был для нее в первую очередь не мужем, а тем строгим, безулыбчивым начальником, которого она привыкла видеть на работе? Если так, почему же она вышла за него? Почему, наконец, не оттолкнула его в тот первый вечер, когда они остались вдвоем, а покорно, безвольно отдала ему себя? Из робости? От бесхарактерности? От нежелания обидеть его? Все возможно… Был, конечно, и мираж, фантом, весна, его настойчивые объятия, первые мужские объятия в ее жизни. Так, наверное… А впрочем, к чему теперь все догадки? Он уже никогда не узнает, что она тогда думала, чувствовала, почему была так покорна и бессловесна во все годы их совместной жизни… Хорошо еще, что у нее хватило мужества ответить на любовь этого отчаянно храброго мальчика — а за что он полюбил ее? — который однажды пришел к нему и заявил: «Иннокентий Дмитриевич, я люблю вашу жену, и она любит меня». Глупейшая ситуация… Он давно уже знал об этом мальчике и ждал, когда Наталья сама скажет ему. Так и не осмелилась. Взяла неделю за свой счет, уехала с Сашкой к родителям и послала мальчика на переговоры… Хотя какой там мальчик, ему уже лет двадцать семь было. Нелегкой судьбы человек — это он уж потом узнал, — рано оставшийся без родителей, кончал вечернюю школу, потом работал и учился заочно, не каждому под силу такое. И, верно, немало ему пришлось уговаривать Наталью, прежде чем она решилась на такой шаг…
Все еще было рано, но он не спускал глаз с подъезда, боясь пропустить сына. И он наконец вышел, радостно улыбаясь чему-то, — может быть, просто солнцу, ударившему в лицо?
Кент завел мотор и, подождав, пока Сашка скроется за углом, медленно выехал со двора.
На его оклик сын вздрогнул и тут же остановился, втянув голову в плечи, и наконец медленно повернулся.
— Здравствуй, сынок.
— Здравствуй… папа, — быстро проглотил слово его сын, не двигаясь к нему.
— Садись, довезу тебя до школы.
Сашка медленно прошел несколько шагов, отделявших его от машины, неловко взобрался на сиденье.
Они не виделись все лето — в прошлый его приезд Сашка был в лагере, а перед этим они ездили в отпуск, — Кент отметил, что сын вытянулся, похудел и, кажется, стал еще больше похож на него.
— Ну как ты? — бодрым, уверенным — так ему казалось — голосом спросил Кент.
— Хорошо.
— Я, понимаешь, думал после обеда к тебе приехать, но еще не знаю, смогу ли задержаться, мне могут из Москвы позвонить, вот и решил с утра пораньше, на всякий случай, если не удастся больше увидеться.
Тонкие, худые руки его сына крепко сжимали ручку портфеля, на повороте его качнуло к Кенту, пригнало на секунду, но он тут же схватился за поручень на дверце и выпрямился.
Школа была близко, на машине весь путь занял не больше минуты. Кент остановился, взглянул на часы.
— Ну что, минут десять у нас есть, да?
— Да, — тихо сказал сын.
— Ну, расскажи о себе немного… Как в школе?
— Нормально. Мы же только начали учиться.
— Ну да, конечно… А как летом, хорошо отдохнул?
— Да. — Сын взглянул на него и тут же отвел взгляд. — Были на Азовском море.
— Я знаю. Много купался? Ты уже хорошо плаваешь?
— Не очень, — неохотно признался сын. — Метров тридцать всего проплываю.
— Ничего, еще научишься.
Сын молча смотрел на часы на приборном щитке. Кент перехватил его взгляд.
— Да ты не беспокойся, они спешат. — Он перевел стрелки назад. — А тебе, наверно, уже тоже можно часы носить? В классе есть у кого-нибудь?
— Да, у двоих.
— Тогда знаешь что? Если я сегодня не смогу выбраться к тебе, то приеду недели через две и мы съездим в магазин и купим тебе часы. Сам выберешь, какие захочешь. Договорились?
— Хорошо.
