Смертоносная тушка кружилась по полу, отсчитывая последние мгновения невезучих, недослуживших, недоубивавших. Кто‐то открыл дверь, другой попытался пнуть гранату в солнечный проем, но она вертелась, не подпуская, не позволяя выдворить наружу.
– Вещмешки, кидайте поверх вещмешки, – заорал водитель.
В эту же секунду одному из обреченных удалось наконец послать смертельный пас в дверной проем. Взрыв раздался еще в салоне, но разворотило им не внутренности, а наружную стенку автомобиля, посыпались осколки стекла, скрежет железа, матерщина. Для Артема все это через минуту растворилось в благодатной тишине и темноте. «А вот и нестрашно умирать», – подумал он и провалился в пустоту.
Горящий фургон, кишки на дверце, кровавое пятно на посыпанной золотом аллее – ничего этого он не видел. Бегущие отовсюду люди, чьи‐то руки, вытаскивающие его из ада, чьи‐то голоса, набухшие болью и прорвавшиеся проклятиями. Только слышал птичий клекот над головой, оказавшийся протяжной песней Айсулу, убаюкивающей своего малыша.
– Мама! – Артем вздрогнул и открыл глаза.
Над ним стоял испанский капитан. Вдали суетились красные повязки и белые передники. Мелькнула шальная мысль: вдруг одна из них его темноволосая? Он выдохнул ее имя и снова потерял сознание.
Эдит встретила растрепанного плачущего Эстебана у ворот госпиталя, сначала испугалась, но нахлынувшая следом жалость смыла испуг теплой волной сочувствия.
– Иди скорее, китайца клюнула огненная птица, он умрет. Иди к нему! – верещал, не умолкая, сумасшедший.
– Пойдем со мной, тебе нужен уход, – ласково проговорила темноволосая, увлекая страдальца назад, в открытую пасть лечебницы, готовую накормить, уложить, уколоть и оставить себе, как очередной трофей.
– Нет, иди!!! Эдита-сеньорита!!! Иди, – хныкал Эстебан.
Темноволосая с растревоженным сердцем осталась ненадолго в госпитале, пошуршала порошками, погремела склянками, а потом осмелилась и позвонила в диспетчерскую. После долгих и нудных выспрашиваний ей сообщили, что молоденького советского китайца и вправду клюнула смертоносная птичка.
Осень окончательно вступила в свои права, шикуя в пестрой праздничной юбке по старинным улочкам и подворотням, отрывая листья-заплатки и оставляя их на память карнизам и балконам. Артем зяб, лежа на носилках, проваливался в забытье и слышал сквозь него стук собственных зубов:
– Артемьо! Артемьо!
Раненый удивился и открыл глаза. Перед ним стояла Эдит, в огромных черносливинах глаз блестели слезы. Он хотел что‐то сказать, но раздалось только слабенькое мычание.
– Артемьо, не смей умирать, слышишь! Ты не должен умирать, ты мне нужен! – Темноволосая рыдала в голос и дрожала плечами так, будто тоже мерзла. Хотел засмеяться, но не успел, снова нырнул в пустоту.
Потянулись караваны похожих друг на друга тусклых дней: Артем не все помнил, только те, в которых присутствовала темноволосая. Эдит перебралась на съемную квартирку на Калья‐де-Алькала: зимой ходить пешком в деревню и назад непросто, да к тому же опасно. Так она сказала, но румянец на щеках добавил, что она боялась оставлять раненого без опеки, хотела задерживаться до полуночи у его койки и забегать поутру, еще до смены.
Раны заживали быстрее, чем отступала контузия. Первое весомое достижение – он смог есть сам, сидя на кровати. Второе – смог вставать, брести, держась за стену, до туалета и справлять нужду. Только после этого он наконец поверил, что все сбудется, где «всё» вмещало неисчислимо много: и рукопожатие отца, и ласку матери, и сказки бабушки под мурлыканье кота, и долгий взгляд темноволосой.
В январе 1939‐го советские части начали активно готовиться к переброске домой. Дольше оставаться не имело смысла, военный дух республиканцев окончательно иссяк, вышел паром выспренних речей, кровью, пролитой на ненужных сражениях. Тема уже ходил, правда недолго, задыхаясь после каждых пятидесяти метров. Но молодой организм брал свое, и тусклое зимнее солнце Пиренеев чаще встречало несмелую улыбку заново родившегося, чем потерянный взгляд.
Артема еще не выписали, когда Эдит пригласила его в гости.
– Ничего, не хватятся, таким, как ты, уже можно. – Она ласково потрепала его по заросшей редкой щетиной щеке.
Он удивился и обрадовался. Грядущее расставание висело дамокловым мечом, невысказанное признание тяготило. Квартирка на Калья‐де-Алькала больше походила на кладовую. Собственно, она и служила некогда кладовой, пока богатые хозяева не растратились и не вылетели в трубу экономических реформ. Старинная кровать с альковом занимала едва не половину пространства, так что стульям не осталось места. Столик, придвинутый к кровати, подсказывал, что есть придется, сидя на постели. На старинном широком подоконнике Эдит оборудовала кухню: примус, разделочная доска и чугунок с бутылкой молока да дюжиной яиц, который выставлялся на улицу, чтобы продукты не испортились до поры до времени.
– Мы будем пить сангрию, – сказала она, смеясь, – это кровь, полезная для крови.
