Тогда Шаховские разместились в номерах чистенькой гостиницы, а его поселили в пристройке для слуг, в маленькой желтой комнате с узенькой койкой и крашеным столом. Он и сейчас мог по памяти нарисовать завитушки на кроватной спинке. На следующий день, как по волшебству, в желтой каморке появился новый дорожный мешок, постепенно заполнявшийся вещами Полины – самым необходимым, что легко утаить от пристального взора
– Я люблю тебя, – не переставая твердил Евгений, – я счастлив, я сделаю все-все-все, чтобы ты тоже стала счастливой.
– Да я и так уже счастливая, только некрасивая. – Она покраснела и спрятала глаза. Из-под шляпки торчали не доросшие до приличной длины прядки светлых волос. Трогательный Гаврош, или последний писк заокеанской моды. На его вкус очень красиво, просто восхитительно.
– Я не могу судить, красивая или нет. – Он бережно взял ее за подбородок и приподнял лицо навстречу своему, жадно облизал хищными светлыми глазами. – Просто для меня ты единственная. Других нет.
Полина не отвела взгляда, наоборот, потянулась в нему телом, даже привстала на цыпочки. Расстояние между приоткрытыми губами становилось все меньше. На глупую картинку – обросшего азиата и барышню в криво сидящей шляпке на остриженной голове – снисходительно смотрел праздничный тортик городской думы, подбадривая немигающими окнами. Губы опасно сблизились, расстояние уже не могло бороться с магнетическим притяжением. И наконец случился электрический разряд. Всего на миг. Полина вздрогнула, ток пробежал вдоль позвоночника. Евгений застыл, а потом потянулся снова, на этот раз требовательно, прилип к испуганному рту, попробовал дотронуться языком, потом еще раз, смелее, и, уже понимая, что придется побороть нешуточное возбуждение, почувствовал слабое движение ответного поцелуя.
– Единственная, – выдохнул он вслух.
– Что с тобой, Смирнов? Говорю же, до нас сегодня очередь не дойдет. – Дальневосточник протягивал руку, прощаясь. – Пойдем по домам. Завтра наговоримся, а то ты седня какой‐то не такой.
– Пока, Валера. Спасибо тебе. До завтра. – Он пошел к себе, перенастраивая внутреннее зрение с прекрасного, волшебного, самого-самого важного в своей жизни поцелуя на грязное обвинение против сына и то омерзительное, из‐за чего это обвинение состоялось.
– Ну и натворил ты делов. – Евгений смотрел на Артема и хмуро качал головой.
– На меня нашло что‐то. Вижу: под ним лежит Эдит. Вот как есть говорю. Эдит перед глазами видел. Ну и не выдержал.
– Два ранения, контузия… Не удивляюсь, сынок. – Отец тяжело вздохнул. – Давай узнаем, кто такая эта Стефани и почему она говорит по‐русски, пороемся в документах. Может, это нам как‐то поможет со Шпицыным.
Он позвонил дежурному и попросил дело и личные вещи военнопленной Бьянконе, долго уговаривал, ссылался на полковника. Через час коробка оказалась у него на столе, подвинув только что заваренный в баночке чай. Паспорт, военная книжка, часы, мягкий, совсем не военный ремень, цепочка со старинными мужскими часами, штихельная резьба… Евгений взял вещицу в руки, охнул и присел на стул. Щелкнул крышкой…
– Зови сюда, – прохрипел он, умоляюще глядя на сына.
– Кого? Зачем?
– Зови эту Стефани.
Когда ее снова потащили из камеры, уже не оставалось сомнений, что теперь точно на расстрел. Как раз ночь, самое время. Но ее снова втолкнули в кабинет к вежливым и симпатичным азиатам: один постарше, второй помоложе.
– Что это? – Перед глазами качались на цепочке часы ее матери.
– Это часы. Мамины.
– Как звать маму? – Тот, что постарше, с серыми прохладными глазами, возбужденно хватался за ворот, говорил сипло, едва не задыхаясь. Молодой симпатяга, судя по всему, не понимал причины волнения, но сочувствовал.
– Полина Глебовна.
– Шаховская? – Теперь оба смотрели на нее, как будто разверзлись врата ада и она вышла оттуда с пылающими рогами. – А знаешь, кто я? Я Жока.
– Нет! – Теперь пришла ее очередь хвататься за изорванный ворот.
– Да! – Евгений распахнул футляр, сунул ей под нос монохромную миниатюру работы Дарьи Львовны. Княгиня не справилась с плоским азиатским носом, поэтому бросила его на полдороге, так что кончик висел отдельно от переносицы. Глаза вполне удались, но смотрели гневно. Чуть подсвеченный сзади затылок не влез в кружок, зато шея оказалась длиннее, чем на самом деле.
– Я не могу поверить, – прошептала ошарашенная Стефани, позабыв и про неминуемую смерть, и про насилие.
