Потрепанная, но прочная кожа защищала от ветра, хотя предрассветная сырость пробиралась сквозь щели и студила обездвиженные ноги. Мужчины попеременно то скакали верхом, то садились в телегу или карету, дамы седлом пренебрегали, кутаясь в полость. Новоникольское покинули затемно, только собаки тревожным лаем проводили высокородных хозяев. Ни прощального пира, ни слезливых речей. Убёгом, как воры. За какие такие грехи?
Евгений ехал на вороном жеребце, ведя в поводу второго. Сытые кони радовались возможности размять ноги и довольно тарабанили по застывшей земле, отчего звенела, казалось, вся дорога. Дядька Карп говорил, что красноармейцы придут послезавтра, значит, есть еще один верный день. Дарья Львовна беспрестанно всхлипывала, Полина притихла. В остальном же поездка напоминала ничем не примечательную прогулку по рядовой надобности, до которой никому нет дела.
Петропавловск кипел белочехами. Расквартированный в городе гарнизон насчитывал не менее двух тысяч человек. Все вооруженные, подтянутые, недовольные. В марте 1918‐го, после подписания Брестского мирного договора, их обещали отправить на родину по Транссибирской железной дороге. Пыхтеть предстояло до самого Владивостока, оттуда по Тихому океану до Франции, а там уже не наше дело. Получалось, полмира туда и обратно, неизвестно, кто увидит родные стены, а кто пойдет на корм волкам и акулам. Пока суд да дело, чешские и словацкие легионеры, привыкшие к битвам, слонялись по улицам и готовились ввязаться в любую заварушку, лишь бы не скучать. Установившаяся советская власть чувствовала себя крайне неуверенно. Еще в ноябре 1917‐го казачий атаман Дутов легко, как по мановению волшебной палочки, сверг едва объявленные Советы в Оренбурге. При желании и до Петропавловска бы долетел на крыльях лихой конницы. Правда, к концу декабря его вытеснили, но всерьез ли? Никто не брался гадать, насколько продлится это красновластие, а хмурые лица служилых чешского корпуса укрепляли сомнения в новой власти.
Если вдали от города Бурлак и мог планировать по своему усмотрению митинги и экспроприации, то в Петропавловске для подобного авантюризма воздух казался неподходящим.
– Глебушка, может, пересидим здесь? – неуверенно хныкала Дарья Львовна, размещаясь в грязноватом номере привокзальной гостиницы. Других постоялых дворов не отыскалось, а гостевать в лихие времена у приятелей дворянского сословия Шаховский посчитал неуместным.
–
– Нет, мои хорошие. Голову рубить надо с одного удара. Хорошо, что с начала войны мы начали сворачивать производство. Спасибо Мануилу Захарычу.
– Глеб, я дала обет быть вместе в горе и в радости, в богатстве и бедности. Но… все же в богатстве лучше, чем в бедности, – попыталась пошутить княгиня.
Супруг ее не слышал, он рассуждал сам с собой, перечислял плюсы, подсчитывал убытки:
– Да и то сказать, воевали‐то с Европой, кому поставлять товар? И в Москве-матушке не до изысков стало, и петроградские лавки позакрывались. Война – это всегда в первую очередь разорение. – Он подождал, обвел серым, как будто запылившимся взглядом своих слушательниц и повторил по‐французски: –
Составы формировались долго, за билеты приходилось воевать, но Петропавловск не Москва, здесь у Шаховского в каждом переулке находились полезные знакомства. Им удалось сесть в первый же поданный к перрону состав, что заняло всего шесть суток. Все эти дни Дарья Львовна с дочерью не покидали убогих стен гостиницы, еду им приносили в номер, из развлечений под рукой у княжны оказалось только старое пианино, прихваченные из дома книги и беседы с Евгением.
– Ты ведь понимаешь, что я не просто так с вами напросился, – шептал он, навалившись грудью на поцарапанную крышку инструмента, пока княжна небрежно наигрывала давно приевшиеся вальсы.
– Тише, маман услышит.
– А ты играй погромче.
– Так зачем же напросился, Женечка? – Она придала бравурности Штраусу.
– Чтобы… чтобы не расставаться.
– Qu’est-ce que ce?[49]
– Я поеду с вами… с тобой. Наймусь на корабль юнгой или попугаем. Или по‐скучному – куплю билет. Я отцовские сбережения прихватил.
– А что ты будешь делать во Франции? Все равно придется открываться.
– Стану играть на шарманке. Там поздно будет гнать меня.
– Вряд ли
Но вечером после ужина, когда князь с княгиней молча и печально сидели на крохотном балкончике, он снова поднял больную тему:
– Ты прямо скажи, что не хочешь видеть меня рядом. Я не боюсь трудностей. Пойду работать. Шахтером, грузчиком.
– А что ж не попугаем в зоосад?
– Полина, не мучай меня, сейчас неподходящее время. Просто признайся, что забудешь меня, что найдешь другого и выйдешь за него.
