Изначально, с первого творческого акта Бог связал Свою судьбу с нашей: творческий акт, Божественное Слово, Слово, произнесенное Богом и из Которого появляются одна за другой, в новизне, в первой свежести, в изумленности, все Его твари, – это Слово создает отношение между Богом и человеком. И это отношение ответственное, это не просто Божественное действие, последствия которого вернутся к Богу лишь позднее. В духовном тексте русского средневековья описывается Предвечный Совет, предваривший Сотворение; вот как выражает свое видение этот великий духовный писатель. Отец, обращаясь к Сыну, говорит Ему: «Сын Мой, создадим человека по Нашему образу и подобию». – «Создадим его», – отвечает Сын. «Сын Мой, – продолжает Отец, – этот человек отвернется от Нас, впадет в грех, и чтобы восстановить в нем первоначальный образ, Тебе придется стать человеком и умереть с ним». – «Пусть будет так, Отче», – отвечает Сын. И Бог создал человека. Разумеется, этот текст – не Священное Писание, это образ, но он указывает нам нечто; он указывает, как Церковь в какой-то момент и на протяжение веков восприняла тот факт, что Бог не сотворил мир в момент безумия, ослепления, безответственности, а что Он несет полную ответственность за Свой акт.
Эта ответственность проступает всё яснее и яснее на протяжении Истории. Уже в Ветхом Завете, в библейской истории мы видим беспрерывно проявления этой незримой солидарности Бога с человеком: человек отворачивается от Бога, – Бог не отворачивается от человека; человек оказывается предателем – Бог остается верным; человек предается прелюбодейству – Бог остается верным: это все библейские образы.
И наконец, когда пришла полнота времен, эта солидарность наиболее совершенно проявляется в Воплощении Сына Божия, Который становится Сыном Человеческим; и это не просто солидарность извне, будто с другом, она становится таким единством, что человек и Бог оказываются связанными одной судьбой, неразрывно. Можно было бы сказать, что Бог обретает бывание во времени и в пространстве и общую с человеком судьбу, и вместе с тем человек в таинстве Воплощения превосходит, преодолевает время и пространство и уже вступает в тайну вечности, пришедшей в Лице Того, Кто есть Альфа и Омега, начало и конец всего.
Но задумаемся на миг о солидарности Христа. Как далеко она идет? Кого она обнимает? Кого она охватывает? Кем она овладевает, чтобы спасти его? Когда мы думаем о человечестве Христа, мы постоянно говорим: Да, Он уподобился нам, Он родился, рос, Он испытывал голод и жажду, Он уставал, Его окружала любовь и ненависть; Он отзывался радостью или горем – и в конечном итоге, Он умер… И нам порой кажется, что высшее проявление этой солидарность – Его смерть. На самом деле, эта предельная солидарность включает нечто еще большее.
Вы, наверное, помните, как апостол Павел нам говорит, что смерть – расплата за грех: грех как разделенность от Бога (Рим 6:23). Смерть – результат этой разделенности; никто не может умереть, если не познал эту разделенность. И предельная трагедия, высшая трагедия, благодаря которой мы можем благоговеть перед нашим Богом и уважать Его, в том, что ради того, чтобы разделить нашу судьбу, Он принял даже и это. Вспомните крик, который Он испустил на Кресте, самый трагичный вопль Истории: Боже Мой! Боже Мой! Зачем Ты Меня оставил? (Мк 15:34). В Нем как бы померкло сознание Его Божества, и в этом «метафизическом обмороке» Сын Человеческий разделяет ужасную судьбу человека, который потерял Бога и от этого умирает; Он остался без Бога…
Ту же мысль мы выражаем уже не словами Евангелия, а в терминах Апостольского Символа веры, когда говорим, что Христос сошел в ад. Ад, о котором идет речь, не дантовское место мучений; это более ужасный ад Ветхого Завета, шеол, место, где Бога нет, место радикального Его отсутствия. Да, Христос потерял Бога из солидарности с человеком – и Он сходит туда, куда сходят все люди: в окончательную и полную пустоту разлученности. Он сходит туда как человек, но вместе со Своим человечеством вносит туда полноту Божественного присутствия; и ада, как его понимал древний Израиль, больше нет.
