– Я был дома, – заявил Никита, – но дверь открыть не мог. Я был не один. («Кто-то из наших подсуетился», – отметила я про себя.) То есть я бы, конечно, все равно открыл, но эта девка, черт ее дери, вцепилась в меня всеми когтями. Ей, понимаешь ли, неловко! Дура!
Я давно убедилась, что воспитывать Никиту бесполезно, а потому решила оставить этот пассаж без комментариев.
– Ты меня слышишь? – спросил он.
– Слышу.
– А мне плохо слышно – вода шумит. Погоди, сейчас выключу. Я в ванной. («А я уже нет!» – злобно подумала я.) Лежу, отмокаю. Голова трещит после вчерашнего. А может, от жары. Но я не просто лежу, ты не думай. Я песню сочиняю. Угадай, для кого! Правильно, угадала. Это будет не просто песня, это будет этот, как его?.. Черт, слово вылетело. Когда из первых букв получается слово – имя, например.
– Акростих, – сказала я. – Ты уже сто раз спрашивал.
– Ну, склероз, ну, что поделаешь! Ты лучше послушай:
Ищу я в имени твоем
Ручьев журчанье, шорох леса
И отдаленный майский гром,
Нам посланный, как...
Нам посланный, как... Как что посланный? Тьфу, черт, никак не могу придумать! Так хорошо шло, а тут заело. Не влезает – и все тут! Пить вчера не надо было и трахаться! Как же быть? Даже последняя строчка готова! Знаешь, какая? Слушай: «А, впрочем, главное – не в том...» Нравится? «Нам посланный, как...» Тьфу, дьявол!
– Нам посланный, как знак Зевеса, – вдруг брякнула я, совершенно неожиданно для себя самой. Понятия не имею, откуда он забрел в мою бедную голову, этот «знак Зевеса». Надо думать, сработал «майский гром». «Люблю грозу в начале мая...» – а там уже недалеко до последней строфы, в которой «ветреная Геба», как известно, «кормя Зевесова орла»... В общем, что-нибудь в этом роде...
– Как, как ты сказала? – завопил Никита. – Ирка, ты гений! Блеск! Неплохо у нас получается: я тебе посвящаю стихи, а ты их сама сочиняешь! Повтори-ка еще разок, я наберу.
– Что значит – наберу? – удивилась я. – Ты что, с компьютером в ванной?
– Ну да, с ним, родимым. У меня тут все приспособлено, какая-то такая штуковина – не то столик, не то полочка.
– Так ведь он же испортится от сырости!
– Испортится – и хрен с ним! У меня их несколько. Этот – для ванной. Та-ак, перебрасываем на дискету, вынимаем... Та-ак, прекрасно... «А, впрочем, главное – не в том...» Из этого мы сделаем романс... Скоро услышишь по телевизору. Знаю, знаю, ты не любишь. Так ведь никто не догадается. А мы никому не скажем. Или скажем? Слушай, так как насчет записной книжки? – вдруг без всякого перехода спросил он.
«Может, все-таки забрать? – малодушно засомневалась я. – Ведь устроит завтра цирк, как пить дать устроит! Не зря такой кроткий... Пересечься с ним прямо сейчас где-нибудь в городе, если, конечно, он собирается выходить, время еще есть...»
– Какие у тебя планы? – поинтересовалась я на всякий случай.
– Ясное дело, грандиозные! Сейчас вылезу из ванны, вытрусь и допишу письмо Люське. Позавчера начал, все никак кончить не могу. Я ей уже два месяца не писал – нехорошо.
«Не годится, – подумала я. – Не успеваю. Ну и черт с ней, с книжкой. Я ведь уже решила плюнуть и не суетиться»
– Напишу и пойду обедать с евреем.
Я подумала, что ослышалась.
– Пойдешь – куда?
– В ресторан. Еврей меня пригласил.
– Что ты такое несешь, Никита? – не выдержала я. Что значит: с евреем? Ты теперь обедаешь с представителями разных народов? По национальному признаку?
– Не по национальному признаку, а по государственной принадлежности. Ну да, не с евреем, конечно, – с израильтянином. Ты ведь про мои дела ничего не знаешь, тебе неинтересно. А я, между прочим, собираюсь на гастроли. В Австрию, в Венгрию, а потом в Израиль. Что тебе привезти?
«Тьфу, нелегкая!» – сказала я про себя.
Никита, не дожидаясь ответа, продолжал:
– Евреи не только меня позвали, у них там целая программа. Этот, который в ресторан пригласил, приехал договариваться. Вообще-то это не мое дело, а Антона, но они там чего-то не поделили. Помнишь Антона?
Антона я помнила. Это был Никитин менеджер, или артдиректор, или, как это там называется... Никита называл его «импресарио». Самоуверенный и крайне, на мой взгляд, малоприятный тип. Я вообще не понимала, как с ним можно о чем-нибудь договориться. Впрочем, откуда мне знать, – может, как раз такой и нужен. Во всяком случае, судя по Никитиным успехам...
– Пойду, поговорю, узнаю, в чем дело, – продолжал Никита. – Я этого дядьку видел, он мне нравится. Слушай, кстати, у меня к тебе лингвистический вопрос. Хотя ладно, это потом, при встрече. Неохота сейчас бумажку искать. Так что с книжечкой будем делать?
– Ничего, – решительно сказала я. – Привезешь завтра.
– А почему не сегодня?
– Сегодня я занята.
– Ах да, как же, как же! Мы же теперь себе не принадлежим. У нас же теперь новая жизнь! – завел Никита, и моя хрупкая надежда на то, что он взялся за ум, разлетелась вдребезги.
– Положу трубку, – прошипела я, хотя на самом деле эта угроза не имела реального смысла. Опыт показывал, что с Никитой лучше расставаться мирно, в противном случае он мог перезванивать до посинения.
