На улице у своей усадьбы стоял Костя с незнакомым мне парнем. Я почему-то счел этого парня Хасаном Шерафутдиновым и не ошибся. Костя держал его за ворот сорочки и что-то говорил. Хасан внимательно слушал и смотрел на Костю, как смотрит пеший на конного. Он был на голову ниже Кости, но шире в плечах и значительно плотнее.
Мы уже знали, что теперь Хасана, названного Вьюном, и Костю не разольешь водой. Они в тот раз удачно провели операцию, бесшумно сняли часового и выбрали из трех ящиков гранаты. После этого выяснилось, что за Хасаном стоят еще два не менее отчаянных парня. Группа Кости сразу увеличилась чуть не вдвое.
Я обошел то место, где был угол дома, заметил условный знак – подпорку под яблоней, прошелся по параллельной улице, а потом скрылся в руинах.
В погребе я застал одного Наперстка. Демьян ушел рано утром и ничего не сказал. Надо было дождаться его. Я
расшифровал коротенькую радиограмму. Решетов сообщал, что гостей следует ожидать в ночь с шестого на седьмое мая. Наконец-то!
Демьян появился в начале восьмого. Во рту его торчала погасшая самокрутка. Вид у него был усталый, измученный.
Увидев меня, он сразу оживился:
– Что случилось?
– Дункель-Помазин не убит. Сегодня утром Старик беседовал с ним.
Демьян резко вскинул голову и задержал на мне долгий взгляд.
– Вы видели Старика?
– Его видел Перебежчик. Он и прислал меня.
Демьян подошел к столу, пододвинул к себе разбитую фарфоровую пепельницу, положил туда самокрутку и с силой раздавил ее.
– Видно, Угрюмый шельмует, – сказал я.
Демьян сделал неопределенный жест:
– Это очень снисходительный взгляд на вещи, товарищ
Цыган. Новость имеет нехороший привкус. Боюсь, что
Угрюмый окажется человеком, поворачиваться спиной к которому небезопасно. А я хотел вызвать его завтра на бюро. Н-да.. Придется повременить. Вы давно видели
Солдата?
Я ответил, что давно – в тот раз, когда меня посылал к нему Андрей.
– Как вы смотрите, справится Солдат с проверкой
Угрюмого?
Я сказал, что Солдат – человек не без опыта и, если захочет, безусловно справится.
– Я его заставлю, – твердо произнес Демьян и нажал ладонью на стол. – Это будет последнее для него испытание. Кстати, он всегда был на стороне Угрюмого. Помните?
Я кивнул. Я хорошо помнил.
– А своим людям сейчас же дайте указание искать
Дункеля. Надо привлечь Старика. И еще раз предупредите, что Дункель нужен нам только живой. У вас ко мне все?
– Да.. хотя нет. Радиограмма, – я достал ее и прочел вслух.
– Сегодня, значит?
– Точно так.
– Тоже надо предупредить ребят. Очень хорошо, – он потер руки. – Эта бомбежка поднимет дух у людей.
Когда я выбрался из-под земли, уже вечерело. Клонящееся к закату солнце вызолотило горизонт и удлинило тени. Облитые его лучами стекла в окнах пылали. Всю дорогу к дому я любовался игрой красок. И после захода солнца червонные отблески заката еще долго догорали на небе. День теперь был велик, солнце гасло в восемь с минутами.
Вечер у меня был свободный. Я ввел Трофима Герасимовича в курс дел и прилег на койку с местной газетой в руках. А около девяти отбросил ее и вскочил с койки.
Щемящий страх коснулся сердца. Я вспомнил, что кирпичный завод расположен в каких-нибудь трех кварталах от дома Гизелы, сразу за сосновым бором. А что значат три квартала при бомбежке, да еще ночью?
Как поступить? Не могу же я прийти к ней и сказать, что сегодня прилетят наши и что ей лучше покинуть свой дом? Не могу. Но если я даже умолчу о налете и просто посоветую ей уйти из дому, она может насторожиться.
Безусловно: с чего вдруг я даю такой совет? Остается единственный выход: я сам должен увести ее из дому. Но опять-таки: куда, под каким предлогом? Это не просто.
Мы встречались с Гизелой на улице, здоровались, иногда останавливались и перебрасывались несколькими фразами. Мы никогда и нигде не появлялись вместе. Куда же ее увести?
Я подумал, и в голову неожиданно пришла мысль. Через задние двери я прошел во двор. Сумерки уже плотно сгустились Хозяин и хозяйка допалывали грядку. Я обратился к ним с необычным вопросом:
– Что, если я сегодня приведу домой гостью?
– А ничего, – отозвался Трофим Герасимович, сидевший на корточках.
– Удобно?
– Кому?
– Вам, конечно.
Трофим Герасимович поднялся, уперся в бока руками, выпрямился и сказал:
– Было бы тебе удобно. Кто она?
Я сказал. Он знал уже о моей дружбе с Гизелой Андреас.
– Давай, веди! Тут она цела будет.
Я набросил на плечи пиджак и вышел. Шел быстро, почти бежал. Мне казалось, что каждая минута решает судьбу Гизелы.
Странно, как неожиданно и прочно вошла она в мою жизнь. И кажется, вошла глубоко, надолго. Часто мною овладевали сомнения. Идет война. Нас и немцев разделяет фронт, огонь, кровь. Гизела – немка. Быть может, мы оба допускаем ошибку? Я прислушивался к голосу своего сердца. Оно молчало. Я отгонял сомнения и думал о том, что близость к Гизеле устраивает не только меня, но и Демьяна, и Решетова. Решетов почти в каждой радиограмме интересуется Гизелой.
