Пока он звал подполковника, стучал кулаками в дверь, Земельбауэр предусмотрительно собрал и водворил на прежнее место фотоснимки.
Через несколько минут в кабинете оказались майор, фельдшер и еще какие то люди из штата школы.
Общими усилиями дверь была высажена. На полу, возле небольшой кушетки, мы увидели оберстлейтенанта. Он лежал на боку, подобрав под себя одну ногу.
Из-под мундира тоненькой струйкой змеилась кровь. Тут же валялся сделавший свое дело пистолет.
Фельдшер опустился на колени, приложил ухо к груди покойного, пощупал пульс и изрек с таким видом, будто открыл новую планету:
– Он мертв.
– Представьте, и у меня сложилось такое же впечатление, – спокойно изрек штурмбаннфюрер СС.
– Что же делать?
– А вот этого я не знаю, – невозмутимо ответил Земельбауэр. – Господин фон Путкамер просил привезти ему переводчика. А сам…
Мы оставили подполковника наедине с собой и вышли.
– Музыку теперь можно выключить, – сказал самому себе лейтенант, направляясь к "Телефункену".
– Да, пожалуй. Покойники к музыке равнодушны, – заметил Земельбауэр.
Секретарь повис на телефонах. Он звонил, кажется, во все концы.
Когда мы с Земельбауэром садились в машину, он сказал:
– Подумаешь! Он, видите ли, не захотел ронять своего свинячьего достоинства. Так мог бы поступить и я.
– Не набивайте себе цену, господин штурмбаннфюрер. А вообще он глупец.
Я на его месте уложил бы в первую очередь вас, потом меня, а уж напоследок себя.
От этих слов Земельбауэра передернуло.
– К тебе придет человек. Кличка его Усатый. Он назовет пароль, который я дал ему вчера. Через Усатого с тобой будет говорить подполье. Понял?
Трофим Герасимович решительно тряхнул головой. Он стоял передо мной внимательный, как солдат, и молча слушал.
– И мой совет тебе, – продолжал я, – не рискуй попусту. Не броди по ночам. Все хорошо до поры до времени. Делай то, что тебе поручают. А теперь дай я обниму тебя.
Трофим Герасимович опередил меня, обхватил своими крепкими руками, уткнулся колючей щекой в мою шею и замер. Потом оторвался, потер глаза и, отвернувшись, сказал:
– Дымно что-то в избе… – Рассеянная улыбка бродила по его лицу.
– Видно, трубу Никодимовна рано закрыла, – заметил я шутливо. – Ну, будь здоров. Не поминай лихом. И не провожай: не люблю.
Трофим Герасимович растерянно пожал плечами и переступил с ноги на ногу.
– Как же так? – проговорил он. – Выходит, насовсем?
– Уж сразу насовсем! Ты что, умирать собрался?
– Да нет, потерплю малость, – невесело усмехнулся Трофим Герасимович.
– Я тоже не буду торопиться, а коли так – возможно, и встретимся.
Этот "человек с пятном", один голос которого вызывал когда-то у меня глухой протест и неодолимое раздражение, смотрел на меня сейчас, как ребенок, теряющий навсегда что-то дорогое, заветное. В выражении его грубоватого, некрасивого лица, в его глазах, во всем его растерянном облике было столько грусти и искренней печали, которую он не умел выразить словами, что я проникся к нему неожиданной жалостью.
А быть может, Трофим Герасимович не так уж и не прав в своих опасениях?
Быть может, и в самом деле мы расстаемся «насовсем» и никогда больше не увидим Друг друга? Кто знает, что готовит каждому из нас грядущий день!
Хорошо, разумеется, будет, если нам удастся пройти нелегкий боевой путь, предначертанный суровой судьбой, и уцелеть. Куда уж лучше! Но если мы и уцелеем, это еще не значит, что обязательно встретимся. Жизнь может отдалить нас на такое расстояние, увести в такие уголки, что встреча останется лишь желанием.
Сумерки заволакивали город. На небе робко проступали еще неяркие звезды. Спадала дневная жара. Дом, под кровом которого я провел без малого два года, два самых тяжелых в моей жизни года, остался позади. Последний раз я шел по улицам, где мне известна каждая выбоина на тротуаре, каждая скамья, каждое деревце. Тяжело расставаться с тем, к чему привык, с чем сроднился.
Ой как тяжело! Я уносил из Энска лишь одну вещь – книгу Ремарка.
Чтобы считать законченными все свои дела и уйти с чистой совестью и легким сердцем, мне оставалось проститься с Демьяном и Наперстком. С Челноком я простился два дня назад, а с Усатым – вчера. Я шел в убежище. Я был уверен, что Демьян там и ждет меня. Вчера я свел его с Земельбауэром.
Произошло это на квартире начальника гестапо. Ни Демьян, ни я не опасались, что штурмбаннфюрер выкинет какой-нибудь номер. Мы были твердо, и не без оснований, уверены, что ей не последует примеру Путкамера, а это, пожалуй, единственное, что он мог сделать. Другого выбора не было.
Первую половину убежища освещал свечной огарок, горевший длинным желтым языком. Демьян, склонившись над столом, что-то писал.
Увидев меня, он перевернул лист, встал и, взглянув на часы, вновь сел: прощаться было еще рановато.
– Ну как? – спросил Демьян.
– Готов! – ответил я, подсаживаясь к нему.
– Предупредили Клеща?
– Конечно.
На наши голоса из второй половины убежища вышли Наперсток и Костя.
Усевшись возле стола, они поглядывали на меня как-то по-новому, как бывает перед долгой разлукой.
