На этот раз Штейнер понял, что у него в спальне происходит что-то необыкновенное. Он сел и, свесив голые ноги, потянулся к ночному столику, где лежали очки. Вова схватил свободной рукой очки и повторил приказ:
Встать! Хенде хох!
Штейнер, стуча зубами, поднял руки, оглядывая ребят осоловелым, тупым и испуганным взглядом.
Пистолет где, оружие?— кричал Вова.
Штейнер протянул руку под подушку. Но Андрей предупредил его:
Комендант повиновался. Грозные окрики ребят, державших наготове гранаты, лишили его способности соображать.
Пистолет Штейнера перешёл в руки Вовы.
Коменданта вывели во двор. Он был в длинной ночной рубашке, ночных туфлях и очках, возвращённых ему Вовой. Ребята возбуждённо и весело переговаривались.
Битте, битте![24] — кричал кто-то, указывая на карцер.
Попался, паразит, в чём мама родила!
Вова, сурово нахмурив брови и держа наготове пистолет, молча следовал за Штейнером. По бокам шли по три человека, впереди — Андрей. При общем одобрении Штейнер был водворён в карцер. Дверь закрыли на замок и выставили несколько часовых для охраны.
Глайзер успел скрыться.
И как это мы коротконогого прозевали?— сокрушались ребята.
Выводи полицейского!— приказал Вова.
На лагерной площадке Вова обратился к собравшимся юношам и девушкам:
Нашему комитету, товарищи, не удалось арестовать всех преступников. Но Штейнер и вот этот,— Вова пренебрежительно указал на полицейского,— попались. Мнение комитета: с этим гадом и предателем покончить сейчас, а со Штейнером будет особый разговор. Согласны, товарищи?
Согласны, согласны!— раздались выкрики.— Пусть получает по заслугам!
Голосую: кто за смертную казнь предателю?
Лес худых рук поднялся в воздух. Из других бараков на площадку бежали всё новые и новые группы подростков: болгары, поляки, чехи...
Насмерть перепуганный полицейский упал на колени, прося пощады.
На столб, на столб его!— раздались гневные голоса.
Это были голоса справедливой и неумолимой мести предателю Родины.
Слухами земля полнится. Теперь уже весь лагерь знал, что война окончена, что советские воины взяли Берлин и дошли до Эльбы. Все волновались, не понимая, почему их до сих пор не отправляют на родину: русских — в Советский Союз, болгар — в Болгарию, чехов — в Чехословакию, поляков — в Польшу...
С тех пор как в лагере появилось новое, американское начальство, ребята почувствовали что-то неладное.
Американцы прибыли в тот день, когда был казнён полицейский и арестован Штейнер.
Американский офицер и десятка два вооружённых автоматами солдат открыли ворота лагеря и с видом освободителей торжественно вошли па его территорию. Из бараков на площадку мгновенно высыпали все ребята и девочки. Группа подростков во главе с Вовой радушно приветствовала прибывших от лица всех освобождённых. Офицер произнёс короткую речь. Щеголеватый переводчик перевёл речь офицера. Он сказал:
Война окончена. Германия капитулировала. Американские, английские и русские войска одержали славную победу. Мы, ваши освободители, поздравляем вас с окончанием войны и свободой.
Но в этой речи ни словом офицер не обмолвился о том, когда они, «освободители», помогут ребятам вернуться на родину.
От подростков выступал Вова.
В соломенной шляпе, рваном и грязном пиджаке, длинных заплатанных брюках и тяжёлых ботинках, стоял он перед собравшимися. На бледном лице с высоким лбом и пушком на верхней губе выделялись большие, выразительные глаза. Вова говорил просто от души и сильно волновался.
Мы просим передать вашему начальству, что все мы желаем уехать на родину как можно скорее. Нам надоел фашистский лагерь! — он поднял руку и звонко крикнул: — Да здравствует наша освободительная Красная Армия! Да здравствует мир!
Да здравствует мир!
Да здравствует Родина!.
Hex жие вызволенье![26]
Офицер вежливо улыбнулся и торопливо объявил, что митинг окончен.
После этого он спросил у Вовы, указывая на столб с гонгом, где висел полицейский:
Его повесили мы,— гордо начал Вова.— Это изменник Родины, наш мучитель. Мы повесили его, господин офицер, как предателя и палача по общему справедливому суду.
Переводчик добросовестно перевёл объяснение Вовы. Вова вдруг почувствовал, что офицер смотрит на него с выражением явного недовольства. Лицо офицера помрачнело, скулы напряжённо задвигались, словно он хотел и не мог что-то разгрызть.
Это очень сурово. Но я понимаю русских. Они все суровы, так же как их край,— деланно улыбнувшись и стараясь казаться вежливым, сказал офицер.
