Ни один воспитанный человек не ворвался бы нахально во внутренние покои хозяйки, когда она ясно дала понять, что желает побеседовать с приятельницей с глазу на глаз. В будуар не осмелится постучать даже официальный жених, разрешено разве что мужу, отцу или брату и то в чрезвычайных обстоятельствах. А Арман осмелился! Наглость этого человека не знает пределов. Обе мы с Эвелиной окаменели, не находя слов от возмущения.
Другое дело, что хорошо воспитанная хозяйка не оставит гостей на столь долгое время без внимания, не бросит их одних в гостиной, разве что намерена показать свое неудовольствие и намеренно желая обидеть. Обижать барона Вонсовича не входило в мои расчеты, но я знала, что когда у него под рукой неограниченный запас его любимых напитков, он и до вечера просидит без обиды, а потом беспрекословно примет мои извинения.
Как хорошо, что я успела Эвелине открыть правду о моем отношении к Арману Гийому, иначе его вторжение в святая святых она восприняла бы как несомненное доказательство наших интимных отношений, и Арман достиг бы цели, скомпрометировав меня в глазах ближайшей приятельницы.
— Что произошло? — холодно поинтересовалась я. — Опять пожар? Иначе пан не посмел бы нарушить наш тет-а-тет.
А этот наглец, ничуть не смущенный, с улыбкой возразил:
— Не замечать, как бежит время — привилегия прекрасных дам, мы же с паном бароном, лишенные вашего чарующего общества, истосковались беспредельно и я себе позволил...
— Коль скоро пан так дорожит временем, я не задерживаю — можно и распрощаться.
— Ах, о чем вы, графиня! Я весь к вашим услугам, и мое время тоже.
— В таком случае извольте еще немного подождать.
— А не разрешите ли присоединиться к вам?
— Нет! — пришла мне на помощь Эвелина, причем сказано это было таким тоном, что негодяю оставалось только с поклоном покинуть будуар.
Оставшись одни, мы какое-то время молча глядели друг на друга.
— Ну, знаешь! — возмущенно заговорила Эвелина, а я воспользовалась случаем:
— И ты еще подозревала, что я могла выйти за такого! Лучше уж заранее покончить самоубийством. Хотя нет, лучше его убить. Например, отравить.
Светская дама Эвелина тем не менее предложила вернуться к мужчинам, опасаясь, что Арман Гийом может бог знает что наговорить барону.
И наверняка наговорил, потому что барона мы нашли во вздрюченном состоянии. Он весь как-то сник, уже не осыпал меня комплиментами, тут же заявил о необходимости покинуть мой гостеприимный дом, но я задержала гостя, ни минуты не сомневаясь, что мерзкий Арман порешил пересидеть всех гостей и остаться со мной наедине. Вот когда я пожалела, что разрешила Гастону прибыть лишь к вечеру, и тут же порадовалась этому обстоятельству, ведь негодяй Гийом мог бы графа и на поединок вызвать, с него станется. Не зная, на что решиться, я молила Господа о спасении, и Господь внял моим молитвам. Приехала пани Танская. Что могло быть лучше!
Подозреваю, гостья руководствовалась двумя поводами — и охотой за Гийомом, и желанием расспросить меня наконец о новейших парижских новинках. С порога пани Танская принялась сговариваться с бароном о совместной охоте на кабанов, к ним присоединился и Арман. Похоже, охота его и в самом деле интересовала.
Вздохнув с облегчением, я распрощалась с Эвелиной, которая уже давно должна быть дома, и даже не обращала внимания на подробности обсуждаемой охоты и ее сроки. В присутствии Танской Арман не посмел нахально ухлестывать за мной, а я не сомневалась, что теперь она не выпустит его из своих коготков, уж на нее можно в этом положиться.
Распрощавшись с гостями, я опять поспешила к своему секретеру и написала коротенькое письмецо Эвелине, уведомляя о моем завтрашнем к ней визите, ведь мы так и не успели обо всем поговорить. Я и не посоветовалась с ней, и ей не обо всем рассказала. Выслала казачка верхом с запиской, наказав возвращаться с ответом.
Сама же стала думать о Гастоне. Видать, брошенное Эвелиной зерно не засохло, пустило-таки ростки. Ну что я знала о современном Гастоне де Монпесаке? О том, из будущего, знала все. Разведен, теперь свободен, люблю его всей душой и лучшего мужа мне не встретить. А этот? Ладно, в Париже о нем ничего дурного не слышала, но он мог и скрывать свои похождения. Не был женат, но мог иметь кучу любовниц, а уж какую-нибудь куртизанку и содержать, прикипев к ней душой. И телом, молодым людям это свойственно. Возможно, и хотел теперь освободиться от былой зависимости после того, как познакомился со мной, а может, и не хотел. Ведь даже не заговорил о своем намерении жениться на мне, даже не намекнул, всю дорогу речь шла только о его чувствах, не о серьезных намерениях. Те он мог питать по отношению к мадемуазель де Русийон. Меня любил, это и слепой бы заметил, но надолго ли? Можно ли верить ему, как тому Гастону, которого я встретила через сто пятнадцать лет?
И как всегда, додумав до этих ста пятнадцати лет, почувствовала — хватит, иначе спячу.
