- Да, ещё одна война. Что ж... - села она за свой стол и поставила локти на столешницу, скрестив длинные пальцы под подбородком. - Сейчас я повторю те же мысли, что привели в своё время к тому, что в Москве, не смотря на все регалии и успехи, я не просто перестала быть ценным специалистом, но и превратилась в персону нон-грата. Мой отец, начавший службу в военной инженерии в четырнадцать лет, закончил профильное образование и успешно работал именно инженером ещё до начала второй мировой войны. Возможно, я тебя сейчас удивлю, но специалистов среди военнопленных находили и работой обеспечивали по самый затылок. И те, кто как мой отец честно работали, не вредили, не саботировали, жили, не видя особых ущемлений. Уже в пятьдесят восьмом инженер Зингер с женой и дочерью был переведён по лимиту в Москву, для работы на автомобильном заводе. Точнее, переехали лишь родители. Я к тому времени, спокойно училась в медицинском в столице Советского Союза. А мама, работавшая фармацевтом в городе, где мы жили до этого, легко нашла работу и не абы где, а в аптеке на Ленинском проспекте. Там она и начала близко приятельствовать с одной милой женщиной, мучающейся от постоянных мигреней. Подруга матери скромно служила в Историческом музее, занимая должность заведующей архивом, сейчас эту должность занимает уже ее внучка. Но тогда, именно она и привлекла мою маму, как носителя языка, к разбору документов, привезённых после победы.
- Что? Но это сколько лет прошло к тому времени? - удивилась я.
- Много, Алина, очень много. Но я тебе скажу, что и сегодня, в архивах Исторического музея, глубоко под брусчаткой Красной площади, стоят опечатанные ящики с документами из штабов немецкой армии, управ... И главное, из концлагерей. - Ладонь Элеоноры Рихторовны легла поверх стопки тех самых старых бумаг на её столе. - У многих это название мгновенно вызывает картинки с истощёнными сверх всяких пределов людьми, рвы с сотнями тел и цветущие яблоневые сады Освенцима. Но у этих лагерей была специализация. И самая страшная участь ждала тех, кого отбирали в так называемые научно-исследовательские лагеря.
- Опыты над людьми? - озвучила я недосказанное Элеонорой Рихторовной.
- Исследования. Где-то изучали психику и её влияние на физиологию, где-то испытывали лекарства и их действенность в зависимости от введения лечения на различных стадиях заболевания. Проверяли новые вакцины... А где-то... Где-то исследовали человеческое тело. Что будет, например, с печенью, если часть будет повреждена, или обморожена, или удалена. Как влияют яды и разные химические вещества, насколько глубоко распространяется ожог при определенной температуре, но при разной длительности контакта. Способны ли ткани человека к самовосстановлению. Если беременная женщина получает определённое вещество, влияет ли оно на эмбрион. Как устроена плацента, возможно ли её применение в медицине, возможно ли целенаправленное воссоздание её свойств искусственным путём. Я сейчас как раз перевожу результаты из этой области. И ещё много исследований, от которых кровь стынет. - Перечислила Элеонора Рихторовна. - Но у моей мамы была своя точка зрения, и долгое время я её разделяла. Здесь нет имён и фамилий. Только "группа выборки" и "наблюдаемый номер такой-то". Этих женщин не просто медленно убивали самым бесчеловечным способом. Их убийцы извратили нечто священное во все времена и для всех народов. Таинство зарождения жизни! Моя мама была горячо убеждена, что эти знания обязаны быть обнародованы и широко применяться в медицине. Эта жертва сотен замученных женщин не должна исчезнуть по мере выцветания следа угольной пыли с ленты немецкой печатной машинки! Я и сама верила, что пусть их имена останутся неизвестны, но они возродятся в тех, кого спасли, благодаря этим знаниям, сохранили, беременность, помогли родиться... В каждом зазвучавшем крике новорождённого отзовётся эхо тех голосов, что никогда так и не прозвучали. Я не прекращала работать и учиться ни на минуту. Кандидатская, докторская... Я была в составе тех, кто был вовлечён в работы, связанные с биологическим и нервнопаралитическим оружием. И я стала активно поднимать тему необходимости исследования этих материалов. Требовала создать рабочую группу... Я была исключена из проекта, снята с должности заведующей кафедры гистологии и откровенно говоря, отправлена в ссылку. И со мной ещё мягко обошлись, отправив в тёплые края и сохранив возможность преподавать.
- А семья? - не удержалась я.
- Родители к тому времени умерли. А своей семьи я не завела. Сначала была сосредоточена на науке, а потом, когда появилось время на всё остальное... Я как никто другой знаю, что за вещества мы испытывали. И знаю, что они и сейчас во мне. А тогда и подавно. Вероятность появления жизнеспособного ребёнка без тяжёлых патологий была слишком низкой. Я не стала рисковать. - Накинула на плечи ажурную шаль Элеонора Рихторовна.
- Но вы и ваша мама были правы! - возмутилась я несправедливостью.
