После завтрака меня неудержимо потянуло ко сну. Блаженно и бездумно растянувшись на теплых ветках стланика, я проспал до восьми часов утра. Потом я тщательно залил остатки костра и, уходя, оглянулся. На полянке за кустами лежала примятая мной зеленая постель и поблескивала жестью консервная банка. Над черными углями костра вилась легкая струйка пара… Это все, что осталось там после долгих часов, которые я провел у огня наедине с ночью.
Лишь пройдя с километр, я вспомнил о ночном обвале, но сколько ни шарил взглядом по склону, так и не нашел места, откуда он сорвался.
Весь этот день я опять шел с тяжелым рюкзаком за плечами, стучал молотком на новых обнажениях, и, отмахиваясь от редких осенних комаров, насвистывал в такт шагам…
Вторая ночь прошла спокойнее первой, хотя и на этот раз я просыпался очень часто.
Третий день был целиком потрачен на обратный путь к лагерю. Мне пришлось одолеть два перевала и долго пробираться вдоль узкого, как зазубренный нож, водораздела. Справа и слева падали вниз крутые склоны. От взгляда в синеющую глубину кружилась голова. Наконец вдали на ярко-зеленой поляне показались две маленькие белые точки. Мне не надо было бинокля, чтобы угадать в них палатки.
Через несколько часов, сбросив рюкзак, я уже входил в свое полотняное прибежище.
Радостно встретивший меня Саша уже раскладывал образцы на брезенте. Они с рабочим возвратились на несколько часов раньше меня и успели сварить подстреленного накануне молодого глухаря.
Непогодило. Тяжелые тучи провисли до верхушек гор и, цепляясь за тонкие ветки лиственниц, сочились дождем.
Уже третьи сутки горизонт затянут холодным туманом. Дождь сеется почти без перерыва. Намокшие деревья застыли в хмуром молчании; изредка, вздрогнув от озноба, они стряхивают с себя каскады тяжелых капель.
Мы стоим лагерем на берегу Яны. Палатка скрыта меж высоких тополей на краю небольшого островка. От коренного берега нас отделяет широкая сухая протока. Когда- то по ней бежали к морю веселые воды; потом река отошла левее, протока высохла и кое-где заросла тальником, одуванчиками и иван-чаем.
Весной переполненная Яна выплескивается из русла и бросается к высохшим старицам. Зацепившиеся в кустах оголенные коряги и глыбы сухого дерна остались здесь от последнего половодья.
В субботний вечер, когда мы подошли к этой излучине, с безоблачного неба сияло катившееся на закат солнце. Посреди реки поднимался лесистый островок. Он приветливо шумел листьями и манил птиц созревшей рябиной.
Было еще жарко. В лесу звонко верещали кузнечики, из кустов голубики грузно взлетел выводок глухарей. Уставшие лошади жадно набросились на сочную траву. Мы решили разбить тут лагерь.
Выйдя на берег после позднего обеда, я обнаружил глубокую заводь с дремлющими хариусами, и вечером при свече мы подготовили с Сашей снасть. Однако ночью погода неожиданно изменилась: небо затянули низкие, набухшие водой тучи, из которых с рассвета заморосил этот нескончаемый дождь.
…Трава, деревья, земля, небо — все пропитано сыростью. Дождь монотонно стучит по туго натянутому полотну. Иногда резкие порывы ветра обрушивают на палатку ведра ледяной воды. Горящие в железной печке дрова не спасают от сырости. Как только гаснет огонь, влажная духота сменяется пронизывающим холодом. Ночью мы жмемся друг к другу, но не вылезаем из-под одеял, чтобы подбросить дров.
Сегодня меня разбудила возня Николая у печки. В палатке пахло подогретым хлебом и стучала крышка кипящего чайника. Рядом, свернувшись калачиком, спал Саша.
За полотняной стенкой хлопали копытами в мокрой глине и хрустели овсом лошади. Каюр вынес им утреннюю норму. С каждым разом она становилась все меньше, и Миша бережно подбирал с земли просыпавшееся зерно.
Натянув резиновые сапоги и накинув дождевик, я вышел из палатки.
— О черт, какая тоска!
Иззябшие лошади жадно добирают с брезента остатки овса. Особенно торопится худенькая, со сбитой спиной Зорька. Несмотря на съеденный овес, она никак не может согреться; время от времени ее сотрясает крупная дрожь.
Островок и долина совершенно утонули в тумане. Вздувшаяся от дождей река тащит листья, ветки, раскоряченные пни и всякий лесной мусор. Она уже давно стала бурой от глины и у берега вскипает грязной пеной.
— Вода в протоке показалась, Евгений Константинович, — сказал каюр. — Как бы не поплыть нам с острова!
Известие меня тревожит. Ненастье слишком затянулось и может кончиться наводнением. Наскоро умывшись мутной водой, я с ноющими от холода руками спешу обратно в палатку.
На клеенке между убранными постелями уже расставлены миски с гречневой кашей и кружки с крепким чаем.
— Саша, кажется, нам придется перебираться на берег. В протоке пошла вода.
— Эх, дьявол его забери, какая неприятность! Представляю, каково будет переводить лагерь под дождем.
— Я тоже хорошо это себе представляю, но что же делать — хуже попасть в ловушку. Ешь быстрее, и пройдем к берегу.
После завтрака, вымокнув по пояс в высокой траве, мы подошли к старой протоке. В ее каменистом русле собрались лужи воды, однако нигде не видно, чтобы она текла.
