По ту сторону тьмы полностью

Телефон вибрирует от звонка Дэниела, и я немедленно отвечаю.

— Что ты обнаружил?

— У него серьезное сотрясение мозга. Очевидно, они ударили его чем-то большим и мощным — этого хватило, чтобы вывести его из строя на достаточное время, чтобы устроить пожар. — В его голос звенит лед. — Гаденыши облили его керосином, чтобы он загорелся, как и весь проклятый дом. Его лечат от ожогов на руках и плечах.

Пристально смотрю на свои ботинки, темные на фоне белого больничного кафеля. Возможно, это делает меня еще большим чудовищем, что мне нелегко снискать сочувствие, но, черт возьми: моя женщина чуть не погибла по его вине.

— Он огорчен, босс. Очень сильно.

Поджимаю губы.

— Аналогично.

Наступает молчание.

— Понял. Буду держать тебя в курсе событий.

Завершаю разговор и убираю телефон обратно в карман, а мои глаза снова машинально устремляются к рыжей.

На этот раз мои глаза встречаются с усталыми зелеными.

— Рыжая, — выдыхаю я. — Черт подери, ты до усрачки перепугала меня.

Беру руку, все еще такую слабую и вялую, в свои ладони. Опустив голову, целую кончики ее пальчиков.

— Воды, — хрипит она. — Пожалуйста.

Черт. Конечно. Вскакиваю, хватаю графин, который оставила медсестра, и наливаю воды в пластиковый стаканчик. Быстро засовываю в него соломинку и подношу его к губам Джорджии.

Она делает несколько осторожных глотков, затем благодарит, после чего пристально смотрит на меня.

— Стив… с ним все в порядке?

Киваю и ставлю воду обратно на раскладной столик.

— В порядке. Он крепкий. Просто огорчен ввиду того, что ты почти… — Господи. Я даже не в состоянии это произнести.

— Что случилось?

— Произошел пожар. — Медлю, проводя ладонью по лицу. Проклятье. Нужно сдержать ярость в голосе, чтобы не напугать ее. — Ты помнишь что-нибудь до произошедшего?

Между ее бровей пролегает едва заметная складка.

— Я лежала в ванной, помню, что чувствовала себя такой уставшей.

Сжимаю и разжимаю челюсть.

— Ты находилась под воздействием наркоты. Кто-то подсыпал лекарство в вино и устроил пожар.

Джорджия судорожно глотает и крепко сжимает больничное одеяло. Сожаление проступает на бледных чертах, и она закрывает глаза, шепча так тихо, отчего гадаю, не разговаривает ли она сама с собой.

— Этот дом — последнее, что у меня осталось от Роя…

— И мы восстановим его для тебя. — Клятва срывается с моих губ без раздумий, но я не жалею об этом. Ради этой женщины я готов на все.

Проходит несколько секунд молчания, прежде чем зеленые глаза внезапно встречаются с моими, в глубине которых затаивается благодарность, однако потом ее оттесняет настороженность.

Голос рыжей все еще хрипловатый из-за дыма.

— Я кое-что вспомнила.

— Что именно?

Ее глаза все еще опухшие и покрасневшие.

— Я тогда не придала этому огромного значения, но в какой-то момент раздался шепот. — Она сосредоточенно хмурится. — И я даже не могу определить, принадлежал ли он мужчине или женщине, но что точно помню, что прозвучало разъярено.

Она переключает внимание на свои руки, сжимающие в кулаке одеяло, а затем медленно разжимает хватку. Разглаживая образовавшиеся складки, тихонько повторяет:

— Очень разъярено.

Джорджия поджимает губы, словно не решаясь продолжить.

— Голос прошептал: «Следовало отвалить от него. Теперь ты должна сдохнуть».

Какого лешего? Внутри разгораются тревога и ярость. Кто, черт возьми, выкидывает все эти фокусы?

Когда она поднимает взгляд на меня, глаза увлажняются слезами, и под ложечкой сосет еще до того, как она продолжает говорить. Ее голос может низкий и хриплый, однако слова режут меня, как острейший нож.

— Бронсон, думаю, будет лучше, если мы… порвем.

Не свожу с нее пристального взгляда, и, как обычно, это ее не смущает.

— Так будет лучше. Из-за меня чуть не погиб Стив, и я не могу смириться с мыслью, что может стрястись что-нибудь похуже. Кто бы это не сделал, он зол на меня. Это очевидно. — Она издает слабый, лишенный юмора звук, который, как я полагаю, должен был быть смехом. Затем черты лица обретают непоколебимую решимость. — Они не хотят, чтобы я была с тобой, а если мы не будем вместе, то твои люди не подвергнутся угрозе. И ты тоже.

Открываю рот, чтобы возразить, но она поспешно продолжает, с умоляющим выражением лица:

— Бронсон, я не смогу пережить, если подвергну опасности тебя или кого-то еще. Если бы я стала причиной, по которой они погибли.

Женщина мешкается, прежде чем ее тон становится тише, но в ее словах звенит лед.

— Если я чего и не боюсь, так это смерти. Но я отказываюсь рисковать чьей-либо жизнью.

Сжимаю челюсть так сильно, что больно.

— Мы не порвем, рыжая. — Сквозь стиснутые зубы цежу я. — Ни за какие коврижки.

— Так будет лучше. — Она судорожно сглатывает. — Не хочу, чтобы кто-то рисковал своей жизнью ради меня. Я этого не стою.

Мой голос делается гневным.

— Вот что делают люди, которым, блядь, не срать, что с тобой происходит! Вот как поступают семьи, которым не насрать! А ты теперь — моя семья!

В дверь просовывается обеспокоенная медсестра, но, увидев меня, тут же убегает.