По ту сторону тьмы полностью

Меня пробирает дрожь, когда он своими мозолистыми пальцами осторожно обхватывает мой подбородок и поворачивает лицом к себе. Однако, как ни странно, не от страха. Его прикосновение, на удивление, успокаивает.

Я что, рехнулась? Боже правый, он же главарь банды. Тот, кто убивает людей, если судить по новостям. Моя реакция или иллюзорные мысли о нём — обусловлены тем, что я просто отхожу от произошедшего сегодня.

— Выслушай меня, — его приказ прозвучал не с обычной долей надменности, но всё же наделён той непреклонной властной чертой. — Я не причастен к произошедшему сегодняшним днём.

Он решительно выдерживает мой взгляд, и, возможно, это по-идиотски, но я действительно хочу верить ему.

Придав своему голосу браваду, я задаю вопрос на миллион долларов:

— В таком случае, зачем ты здесь, преследуешь меня?

Он отпускает мой подбородок, и я мгновенно чувствую себя опустошённой без его прикосновений. Что, во имя святого, со мной не так?

Он откидывается назад и склоняет голову набок, внимательно изучая меня.

— Расскажи о крысе.

Я хмуро смотрю на него; звучащие слова — медленные и нерешительные, поскольку я задумываюсь в чём подоплёка его любопытства.

— Она была маленькой, без тела. Только голова, — я пожимаю плечами, — вот и всё, что мне известно.

Его глаза не отрываются от моих.

— Больше ничего не было?

— Ничего.

Его взор становится напряжённым:

— Никакой записки?

— Никакой записки.

Похоже, он обдумывает это, его брови сходятся месте.

— Что ещё было в пакете с сэндвичем?

— Ничего. Я больше ничего не заказывала.

— Что насчёт салфеток?

Хмурюсь, подозрительно разглядывая его:

— А что с ними?

Он сжимает губы, раздражение искажает выражение его лица.

— Они тебе их дали?

— Только потому, что я попросила о дополнительных. Ты знал, обычно они кладут только одну салфетку, независимо от того, сколько еды ты заказываешь? Это преступление, особенно когда речь о сэндвиче с дополнительным гуакамоле, так как…

— Где салфетки?

Смотрю на внешний карман сумки.

— Я запихнула их туда.

— Дай их мне.

Я недоверчиво уставилась на него.

— Зачем?

Мышца на его щеке вздрагивает, взгляд делается суровым.

— Ради всего сраного, рыжая. Либо ты жаждешь смерти, либо ты туповата, раз решила испытать меня таким образом. — Он наклоняется ближе, весь его облик излучает ясную угрозу, каждое слово выдавливается сквозь стиснутые зубы. — Показывай эти ебучие салфетки.

С сердитым видом я достаю из сумки сложенную кучу салфеток и швыряю в него.

— Теперь доволен?

В мгновение ока копна моих волос оказывается зажатой в его крепкой руке. Он не позволяет увернуться, придвигаясь ближе, чтобы мы оказались лицом к лицу.

— Не стану повторять дважды, и это будет последним предупреждением, которое ты получишь. Не еби мне мозги, рыжая. Со мной шутки плохи.

Когда я пытаюсь отстраниться, он крепче сжимает мои волосы, обездвиживая меня. Тем не менее, это не болезненно и не разжигает страха, что я нахожу… необычайно удивительным.

Губы его сжимаются, складки напряжения сковывают его рот, голос становится твёрдым:

— У миленьких мальчиков в участке может встать от твоего умного ротика, но не у меня. Я главный и лучше бы тебе, на хрен, помнить об этом.

Я не отвечаю; вместо этого в упор смотрю в его ледяной взгляд своим. Его ноздри раздуваются.

— Уяснила?

Если бы можно было испепелить его одним лишь взглядом на месте, не сомневаюсь, мне бы удалось с моим полным ярости выражением лица.

— Уяснила, — выдавливаю из себя три слога. Но мы оба знаем, что я молча послала его на хуй.

Мы по-прежнему смотрим друг другу в глаза, каждый из нас отказывается первым отвести взгляд. Когда я задерживаю дыхание, от лёгкого движения кончик моего носа касается его. Контакт, хоть и как пёрышко, вызывает покалывающее ощущения, пляшущее по коже. Мой пульс учащается, а соски напрягаются…

Вот же чертовщина, нет. Я не должна увлекаться им. Он надменный мудила, который только что угрожал мне.

Когда хватка на волосах ослабевает, я вырываюсь из его рук и разглаживаю руками свои длинные волосы. Возникает острое желание поёрзать, потому я постукиваю ключом от машины по рулю, сосредоточив взгляд на повторяющихся движениях.

— Мне нужно добраться до дома. Так что, если мы закончили…

— Это ещё что за хренотень?

Поворачиваю голову на его мрачный, зловещий тон, но он не смотрит на меня. Вместо этого он держит одну из салфеток, практически прожигая в ней дыру, прежде чем перевести взгляд на меня.

Зажав её между пальцами, он разворачивает, чтобы показать мне. Каждая унция кислорода вырывается из моих лёгких при виде второпях написанного синими чернилами послания.

«Держись подальше сучка».

Шумно сглатываю, борясь с непреодолимой дрожью.

— Что ж. Одно ясно: кому-то позарез нужно научиться расставлять запятые. Очевидно, я не знаток, но я знаю, что ты должен…

— Иисус, — в измученном тоне Бронсона слышится досада.

Я вызывающе приподнимаю брови: